только расшатывают его последнюю хрупкую  опору, решил  больше  не шевелиться. Обхватив желоб, он висел  едва дыша,  неподвижно,  чувствуя лишь  судорожное  сокращение  мускулов  живота, подобное тому, какое испытывает человек во  сне,  когда ему кажется, что  он падает.  Его остановившиеся глаза  были болезненно и изумленно расширены. Но почва  постепенно  уходила  из-под  него, пальцы скользили по  желобу,  руки слабели,  тело  становилось  тяжелее. Поддерживавшая его свинцовая труба все ниже и ниже склонялась над бездной.

        Он  видел под  собой -- и это  было  ужасно  --  кровлю Сен-Жан-ле-Рон, казавшуюся  такой  маленькой,  точно перегнутая пополам карта.  Он глядел на бесстрастные изваяния  башни, повисшие, как  и  он, над  пропастью,  но  без страха за себя, без сожаления к нему. Все вокруг было каменным: прямо  перед ним -- раскрытые пасти чудовищ, под ним,  в глубине площади -- мостовая, над его головой -- плакавший Квазимодо.

        На Соборной площади стояли добродушные зеваки и спокойно обсуждали, кто этот безумец,  который таким странным образом  забавлялся. Священник слышал, как они говорили, -- их высокие, звучные голоса долетали до него:

        -- Да ведь он сломит себе шею!

        Квазимодо плакал.

        Наконец архидьякон, с пеной бешенства и ужаса  на губах, понял, что его усилия тщетны.  Все  же  он  собрал остаток  сил  для  последней попытки. Он подтянулся  на желобе,  коленями  оттолкнулся  от стены, уцепился  руками за расщелину в камне, и ему удалось подняться приблизительно на один фут; но от этого  толчка  конец  поддерживавшей  его  свинцовой  трубы сразу  погнулся. Одновременно  порвалась его сутана. Чувствуя, что он  потерял всякую  опору, что только его онемевшие слабые руки  еще  за что-то  цепляются,  несчастный закрыл глаза и выпустил желоб. Он упал.

        Квазимодо смотрел на то, как он падал.

        Падение с такой высоты редко бывает  отвесным. Архидьякон, полетевший в пространство, сначала  падал вниз головою, вытянув руки, затем несколько раз перевернулся в  воздухе. Ветер отнес его на кровлю одного из соседних домов, и несчастный об нее ударился Однако, когда он долетел до нее, он был еще жив Звонарь видел, как  он,  пытаясь  удержаться,  цеплялся за нее  пальцами. Но поверхность была слишком поката, а  он уже обессилел. Он  скользнул вниз  по крыше,  как оторвавшаяся черепица,  и грохнулся на мостовую. Там  он остался лежать неподвижно.

        Тогда  Квазимодо  поднял  глаза на цыганку, тело которой, вздернутое на виселицу,  билось  под белой  одеждой в последних предсмертных  содроганиях, потом взглянул на архидьякона, распростертого  у подножия башни, потерявшего человеческий  образ,  и  с  рыданием,  всколыхнувшим  его  уродливую  грудь, произнес:

        -- Это все, что я любил!

          III. Брак Феба

        Под  вечер того же  дня, когда  судебные  приставы епископа  подняли на Соборной  площади изувеченный  труп  архидьякона.  Квазимодо исчез из Собора Богоматери.

        По    поводу  этого  происшествия  ходило  множество  слухов.  Никто  не сомневался в том, что пробил час, когда, в силу их договора.  Квазимодо,  то есть дьявол,  должен  был унести с  собой  Клода  Фролло, то  есть  колдуна. Утверждали, что Квазимодо, чтобы взять душу Фролло, разбил его тело, подобно тому, как обезьяна разбивает скорлупу ореха, чтобы съесть ядро.

        Вот почему архидьякон не был погребен в освященной земле.

        Людовик XI опочил год спустя, в августе месяце 1483 года.

        Пьеру    Гренгуару  удалось  спасти  козочку  и  добиться    успеха    как драматургу.  По-видимому,  отдав дань  множеству  безрассудных увлечений  -- астрологии, философии, архитектуре, герметике, -- он вернулся к драматургии, самому безрассудному из всех. Это он называл своим "трагическим концом". Вот что можно прочесть по поводу его  успехов как драматурга в счетах епархии за 1483 год:

        "Жеану  Маршану,  плотнику,  и  Пьеру  Гренгуару,  сочинителю,  которые поставили  и  сочинили  мистерию, сыгранную в парижском Шатле в день приезда папского  посла,  на  вознаграждение  лицедеев,  одетых  и  обряженных,  как требовалось  для  мистерии,  а равно и на устройство подмостков -- всего сто ливров"

        Феб де Шатопер тоже кончил трагически. Он женился

          IV. Брак Квазимодо

        Мы  упоминали о  том, что Квазимодо исчез  из Собора Богоматери в самый день смерти цыганки и архидьякона. И действительно, его никто уже не  видел, никто не знал, что с ним сталось.

        В ночь после казни Эсмеральды помощники палача сняли ее труп с виселицы и по обычаю отнесли его в склеп Монфокона.

        Монфокон,  по словам  Соваля, был "самой древней  и  самой великолепной виселицей    королевства".    Между      предместьями    Тампль    и    Сен-Мартен, приблизительно  в  ста шестидесяти саженях от  крепостной  стены Парижа,  на расстоянии  нескольких  выстрелов  от  деревни  Куртиль,  на пологой, однако достаточно  высокой,  видной  издалека  горке возвышалось, слегка  напоминая кельтский    кромлех,    своеобразное    сооружение,  где