головой. Потом он ступил на лестницу, собираясь подняться.

        В эту минуту мать, скорчившаяся на мостовой, широко раскрыла глаза. Она поднялась, лицо ее было  страшно; молча, как зверь на  добычу, она бросилась на  палача  и вцепилась зубами в его  руку. Это произошло молниеносно. Палач взвыл от боли. К нему подбежали. С трудом высвободили его окровавленную руку Мать  хранила  глубокое молчание. Ее отпихнули  Голова ее тяжело ударилась о мостовую. Ее приподняли Она упала опять. Она была мертва.

        Палач,  не  выпустивший  девушки  из  рук,  стал  снова  взбираться  по лестнице.

          II. La creatura bella bianco vestita (Dante) [154]

        Когда Квазимодо увидел, что келья опустела, что цыганки здесь нет, что, пока  он защищал ее, она была похищена, он вцепился себе в волосы  и затопал ногами от нежданного горя. Затем  принялся бегать по всей церкви, разыскивая цыганку,  испуская нечеловеческие вопли,  усеивая плиты собора своими рыжими волосами  Это  было как раз в то  мгновенье,  когда победоносные королевские стрелки  вступили в  собор и  тоже принялись искать  цыганку. Бедняга глухой помогал им, не подозревая, каковы  их  намерения;  он  полагал, что  врагами цыганки были  бродяги. Он сам  повел  Тристана-Отшельника  по  всем  уголкам собора, отворил ему все потайные двери, проводил за алтарь и в ризницы. Если бы несчастная еще находилась в храме, он предал бы ее.

        Когда утомленный  бесплодными поисками Тристан, наконец, отступился,  а отступался  он  не  так-то  легко,    --  Квазимодо  продолжал  искать  один. Отчаявшийся,  обезумевший, он  двадцать раз,  сто раз  обежал  собор вдоль и поперек, сверху донизу, то взбираясь, то сбегая  по  лестницам, зовя, крича, обнюхивая, обшаривая,  обыскивая,  просовывая голову  во  все щели,  освещая факелом каждый свод. Самец, потерявший самку,  не  мог бы  рычать и громче и свирепее.  Наконец,  когда    он  убедился,    и  убедился  окончательно,  что Эсмеральды нет,  что  все кончено,  что ее  украли у него, он медленно  стал подниматься по башенной  лестнице, той самой лестнице, по которой он с таким торжеством, с таким восторгом  взбежал в  тот день, когда спас ее. Он прошел по тем же местам, поникнув головой, молча, без слез, почти не дыша.  Церковь вновь опустела и погрузилась в молчание. Стрелки ее покинули, чтобы устроить на колдунью облаву в Сите. Оставшись один в огромном Соборе  Богоматери, еще несколько минут назад наполненном шумом осады. Квазимодо направился к келье, в которой цыганка так долго спала под его охраной.

        Приближаясь к  келье, он вдруг подумал, что, может быть, найдет ее там. Когда,  огибая  галерею,  выходившую на  крышу боковых  приделов, он  увидел узенькую  келью  с маленьким окошком  и маленькой  дверью,  притаившуюся под упорной аркой, словно птичье гнездышко под веткой, у бедняги замерло сердце, и он прислонился к колонне, чтобы не  упасть. Он вообразил, что, может быть, она вернулась, что какойнибудь добрый  гений привел ее туда, что это мирная, надежная и уютная келья, и она не  могла покинуть ее Он не смел  двинуться с места, боясь  спугнуть свою  мечту.  "Да, -- говорил он  себе,  --  да, она, вероятно, спит или молится. Не надо ее беспокоить".

        Но  наконец, собравшись с духом,  он на  цыпочках приблизился  к двери, заглянул и  вошел.  Никого! Келья  была по-прежнему пуста. Несчастный глухой медленно обошел ее, приподнял  постель,  заглянул  под  нее,  словно цыганка могла спрятаться между каменной  плитой  и  тюфяком, затем покачал головой и застыл.  Вдруг он в ярости затоптал ногою факел  и, не вымолвив ни слова, не издав ни единого  вздоха,  с разбега  ударился  головою  о стену и  упал без сознания на пол.

        Придя  в себя, он  бросился на  постель  и, катаясь  по  ней,  принялся страстно  целовать это ложе, где только что спала девушка, и,  казалось, еще дышавшее теплом; некоторое  время он лежал  неподвижно, как  мертвый,  потом встал и, обливаясь потом, задыхаясь, обезумев, принялся снова биться головой о стену с  жуткой  мерностью  раскачиваемого колокола и  упорством человека, решившего умереть.  Обессилев, он снова  упал, потом на  коленях  выполз  из кельи и сел против двери, как олицетворенное изумление.

        Больше часа, не  пошевельнувшись, просидел он так,  пристально глядя на опустевшую  келью, мрачнее  и задумчивее матери,  сидящей  между  опустевшей колыбелью и  гробиком своего дитяти. Он не произносил ни слова; лишь изредка бурное рыданье сотрясало его  тело, но то было  рыданье без  слез,  подобное бесшумно вспыхивающим летним зарницам.

        По-видимому, именно  тогда, доискиваясь в горестной своей задумчивости, кто мог быть неожиданным похитителем цыганки, он остановился на архидьяконе. Он  припомнил, что у одного лишь Клода был ключ от лестницы, ведшей в келью, он  припомнил  его  ночные покушения  на  девушку --  первое, в котором  он, Квазимодо, помогал ему,  и  второе, когда  он.  Квазимодо,  помешал ему.  Он припомнил множество подробностей и вскоре уже не сомневался более в том,