в стрелков. Камень, брошенный неловко, ибо  руки ее  дрожали,  упал к  ногам коня Тристана, никого не задев. Затворница заскрежетала зубами.

        Хотя  солнце  еще  не  совсем взошло,  но  было  уже светло, и чудесный розоватый отблеск лег на старые  полуразрушенные трубы Дома с колоннами. Это был тот  час,  когда обитатели чердаков,  просыпающиеся  раньше всех, весело отворяют  свои  оконца,  выходящие на  крышу.  Поселяне и торговцы фруктами, верхом на осликах, потянулись на рынки через Гревскую площадь.  Задерживаясь на  мгновение возле отряда стрелков, собравшихся вокруг Крысиной норы, они с удивлением смотрели на них, а затем продолжали свой путь.

        Затворница сидела возле дочери,  заслонив ее и  прикрыв своим  телом, с остановившимся  взглядом  прислушиваясь к  тому,  как лежавшее  без движения несчастное дитя шепотом повторяло: "Феб! Феб!"

        По мере того как работа  стражи,  ломавшей  стену, подвигалась  вперед, мать  невольно откидывалась  и все  сильнее прижимала девушку к стене. Вдруг она заметила (она не спускала глаз с  камня), что камень подался, и услышала голос Тристана,  подбодрявшего  солдат. Она  очнулась  от  своего  недолгого оцепенения  и  закричала. Голос ее  то  резал  слух, как  скрежет  пилы,  то захлебывался,  словно все  проклятия  теснились  в  ее  устах,  чтобы  разом вырваться наружу.

        -- О-о-о! Какой ужас! Разбойники! Неужели вы в самом деле хотите отнять у меня  дочь? Я  же  вам говорю, что это моя  дочь! Подлые,  низкие  палачи! Гнусные, грязные убийцы! Помогите!  Помогите!  Пожар!  Неужто  они отнимут у меня мое дитя? Кого же тогда называют милосердным богом?

        Затем  она с пеной у рта, с блуждающим взором,  стоя на  четвереньках и ощетинясь, словно пантера, обратилась к Тристану:

        --  Ну-ка,  подойди, попробуй  взять  у  меня  мою  дочь!  Ты  что,  не понимаешь? Женщина  говорит тебе, что это ее дочь! Знаешь ли ты,  что значит дочь? Эй ты, волк! Разве ты никогда не  спал со своей волчицей? Разве у тебя никогда не было волчонка? А если у тебя есть  детеныши, то, когда они  воют" разве у тебя не переворачивается нутро?

        -- Вынимайте камень, -- приказал Тристан, -- он чуть держится.

        Рычаги  приподняли  тяжелую  плиту.  Как  мы  уже  упоминали,  это  был последний  оплот  несчастной матери. Она  бросилась  на нее,  она хотела  ее удержать, она царапала камень ногтями. Но массивная глыба, сдвинутая с места шестью  мужчинами, вырвалась у нее из рук  и медленно,  по железным рычагам, соскользнула на землю.

        Видя, что вход готов, мать легла поперек отверстия,  загораживая пролом своим  телом, колотясь  головою  о  камень, ломая руки,  крича  охрипшим  от усталости, еле слышным голосом: "Помогите! Пожар! Горим!"

        -- Теперь берите девчонку! -- все так же невозмутимо приказал Тристан.

        Мать  окинула стрелков  таким  грозным  взглядом,  что  они охотнее  бы попятились, чем пошли на приступ.

        -- Ну же, -- продолжал Тристан, -- Анриэ Кузен, вперед!

        Никто не тронулся с места.

        -- Клянусь  Христовой башкой! -- выругался Тристан. --  Струсили  перед бабой! А еще солдаты!

        -- Да разве это женщина, господин? -- заметил Анриэ Кузен.

        -- У нее львиная грива! -- заметил другой.

        -- Вперед! -- приказал начальник. --  Отверстие  широкое. Пролезайте по трое в ряд, как в брешь при осаде Понтуаза. Пора с  этим  покончить, клянусь Магометом! Первого, кто повернет назад, я разрублю пополам!

        Очутившись  между  двумя  опасностями  --  матерью  и  начальником,  -- стрелки, после некоторого колебания, решили направиться к Крысиной норе.

        Затворница,  стоя на коленях, отбросила  с  лица  волосы  и  беспомощно уронила худые  исцарапанные руки. Крупные слезы выступили  у нее на глазах и одна за другой побежали по бороздившим ее  лицо  морщинам, словно  ручей  по проложенному руслу. Она заговорила таким умоляющим, нежным,  кротким и таким хватающим за душу голосом,  что  вокруг  Тристана не  один  старый  вояка  с сердцем людоеда утирал себе глаза.

        --  Милостивые государи! Господа стражники! Одно только слово! Я должна вам кое-что рассказать!  Это моя дочь, понимаете? Моя  дорогая малютка дочь, которую  я когда-то  утратила!  Послушайте, это  целая история.  Представьте себе,  я очень хорошо знаю господ стражников.  Они всегда были добры ко мне, еще  в  ту пору, когда  мальчишки  бросали  в меня камнями за  мою распутную жизнь.  Послушайте!  Вы оставите мне  дочь, когда  узнаете все! Я несчастная уличная девка. Ее украли у меня цыганки. И это  так же  верно,  как  то, что пятнадцать лет я храню у себя ее башмачок. Вот он,  глядите! Вот какая у нее была ножка. В  Реймсе! Шантфлери!  Улица  Великой скорби! Может, слышали? То была я в дни вашей юности. Хорошее было времечко!  Неплохо  было провести со мной часок. Вы ведь сжалитесь  надо мной, господа, не правда ли? Ее украли у меня цыганки, и пятнадцать лет они прятали ее от меня. Я считала ее умершей. Подумайте,  друзья мои, -- умершей! Пятнадцать  лет я провела здесь,  в этом погребе,