если бы не прутья решетки! Моя голова через них не пролезет... Бедная  малютка! Ее украли сонную!  А если они разбудили  ее, когда схватили,  то она кричала напрасно: меня там не было!.. Ага,  цыганки, вы сожрали мое дитя! Теперь идите смотреть, как умрет ваше!

        Невозможно было  понять,  хохочет или  лязгает  зубами это  разъяренное существо. День только еще занимался. Словно пепельной пеленой была подернута вся эта  сцена, и все яснее и  яснее  вырисовывалась  на площади виселица. С противоположного берега,  от  моста Богоматери, все явственнее  доносился до слуха несчастной осужденной конский топот.

        --  Сударыня! --  воскликнула  она,  ломая  руки  и  падая  на  колени, растерзанная, отчаявшаяся, обезумевшая от ужаса. -- Сударыня, сжальтесь надо мной! Они приближаются! Я ничего вам не сделала! Неужели вы  хотите, чтобы я умерла на ваших глазах такой  лютой смертью? Я уверена,  что в вашем  сердце есть  жалость! Мне страшно! Дайте мне убежать!  Отпустите меня! Сжальтесь! Я не хочу умирать!

        -- Отдай моего ребенка! -- твердила затворница.

        -- Сжальтесь! Сжальтесь!

        -- Отдай ребенка!

        -- Отпустите меня, ради бога!

        -- Отдай ребенка!

        Обессилевшая, сломленная,  девушка опять  повалилась на землю; глаза ее казались стеклянными, как у мертвой.

        -- Увы! -- пролепетала она. -- Вы ищете свою дочь, а я своих родителей.

        -- Отдай мою крошку Агнессу! -- продолжала Гудула. -- Ты не знаешь, где она? Так умри! Я объясню тебе.  Послушай, я была гулящей девкой, у меня  был ребенок, и  его у меня отняли! Это  сделали  цыганки. Теперь  ты  понимаешь, почему  ты должна умереть? Когда твоя  мать-цыганка придет за тобой, я скажу ей: "Мать, погляди на эту виселицу!" А может, ты вернешь мне дитя? Может, ты знаешь, где  она,  моя маленькая дочка? Иди, я покажу тебе. Вот ее башмачок, -- это все, что мне  от нее осталось. Ты не знаешь, где другой? Если знаешь, скажи, и если это даже на другом конце света, я поползу за ним на коленях.

        Произнося  эти слова, она другой рукой показывала цыганке из-за решетки маленький  вышитый  башмачок.  Уже  настолько  рассвело,    что  можно    было разглядеть его форму и цвет.

        -- Покажите мне  башмачок! -- сказала,  трепеща, цыганка. --  Боже мой! Боже!

        Свободной  рукой она  быстрым движением  раскрыла  украшенную  зелеными бусами ладанку, которая висела у нее на шее.

        --  Ладно! Ладно!  --  ворчала про  себя  Гудула. -- Хватайся  за  свой дьявольский амулет!

        Вдруг ее голос оборвался, и, задрожав всем телом, она  испустила вопль, вырвавшийся из самых глубин ее души:

        -- Дочь моя!

        Цыганка вынула из ладанки точь-в-точь такой же башмачок. К башмачку был привязан кусочек пергамента, на котором было написано заклятие:

        Еще один такой найди,

        И мать прижмет тебя к груди

        Мгновенно  сличив  башмачки и прочтя надпись на пергаменте,  затворница припала к оконной решетке лицом, сиявшим неземным счастьем.

        -- Дочь моя! Дочь моя! -- крикнула она.

        -- Мать моя! -- ответила цыганка.

        Перо бессильно описать эту встречу.

        Стена и железные прутья решетки разделяли их.

        -- О эта стена! -- воскликнула затворница. -- Видеть  тебя и не обнять! Дай руку! Дай руку!

        Девушка просунула в  оконце руку, затворница припала к ней, прильнула к ней губами и замерла в этом поцелуе, не  подавая иных признаков жизни, кроме судорожного  рыдания,  по  временам  сотрясавшего  все  ее  тело.  Слезы  ее струились ручьями  в молчании, во тьме,  подобно ночному дождю.  Бедная мать потоками  изливала  на эту обожаемую руку  темный, бездонный таившийся  в ее душе источник слез, где капля за каплей пятнадцать лет копилась ее мука.

        Вдруг  она  вскочила,  отбросила со лба длинные пряди седых волос и, не говоря ни слова, принялась обеими руками, яростнее,  чем львица, раскачивать решетку своего  логова. Прутья  не подавались.  Тогда  она  бросилась в угол своей  кельи, схватила тяжелый  камень, служивший ей  изголовьем, и  с такой силой  швырнула его  в  решетку,  что  один  из  прутьев,  брызнув  искрами, сломался. Второй удар  надломил старую  крестообразную  перекладину, которой было загорожено окно.  Старуха голыми  руками  сломала  оставшиеся  прутья и согнула    их    ржавые  концы.    В  иные    мгновения  руки  женщины  обладают нечеловеческой силой.

        Расчистив таким  образом путь, на что  ей понадобилось  не более  одной минуты, она схватила дочь за талию и втащила в свою нору.

        -- Сюда! Я спасу тебя от гибели! -- бормотала она.

        Осторожно опустив дочь на  землю,  затворница снова подняла  ее и стала носить на руках, словно  та  все  еще была ее малюткой  Агнессой. Она ходила взад и вперед по узкой келье,  опьяненная, обезумевшая, торжествующая. Придя в  неистовство,  она  кричала,  пела,  целовала дочь,  что-то  говорила  ей, разражалась хохотом, исходила слезами.

        -- Дочь моя!  Дочь моя! -- говорила  она. -- Моя дочь со мной! Вот она! Милосердный  Господь  вернул  мне  ее. Эй  вы!  Идите  все  сюда!  Есть  там