же она пришла  в  себя,  то увидела,  что  осталась  на берегу одна  с незнакомцем. По-видимому,  Грекгуар  воспользовался моментом высадки  на  берег и скрылся вместе с козочкой среди жавшихся друг к другу домов Складской улицы.

        Бедная  цыганка  затрепетала,  оставшись наедине с этим  человеком.  Ей хотелось крикнуть,  позвать  Гренгуара, но язык не повиновался ей, и ни один звук не  вырвался  из ее  уст. Вдруг она почувствовала, как ее руку схватила сильная и холодная рука незнакомца. Зубы у нее застучали, лицо стало бледнее лунного луча, который озарял его.  Человек  не проронил ни  слова.  Быстрыми шагами  он направился  к  Гревской  площади,  держа  ее  за руку. Она смутно почувствовала,  что сила рока непреодолима. Ее охватила слабость, она больше не  сопротивлялась и бежала рядом,  поспевая за ним. Набережная шла в гору А ей казалось, что она спускается по крутому откосу.

        Она огляделась вокруг  Ни  одного прохожего  Набережная была совершенно безлюдна.  Шум  и  движение  толпы  слышались  только  со  стороны  буйного, пламеневшего  заревом  Сите,  от  которого  ее  отделял  рукав  Сены  Оттуда доносилось ее  имя вперемежку с  угрозами  смерти. Париж  лежал  вокруг  нее огромными глыбами мрака.

        Незнакомец продолжал все так  же безмолвно и так же быстро  увлекать ее вперед. Она не узнавала ни одного из тех  мест, по  которым они шли. Проходя мимо  освещенного  окна, она  сделала усилие, отшатнулась  от  священника  и крикнула:

        -- Помогите!

        Какой-то горожанин открыл окно, выглянул в одной рубашке,  с  лампой  в руках, тупо  оглядел  набережную, произнес  несколько слов,  которых она  не расслышала, и опять  захлопнул окно. Это был последний луч  надежды,  и  тот угас.

        Человек в  черном  не  произнес ни звука  и,  крепко держа ее за  руку, зашагал быстрее.  Измученная, она уже  не сопротивлялась и покорно следовала за ним.

        Время  от времени она собирала последние силы и голосом,  прерывавшимся от стремительного бега по неровной мостовой, задыхаясь, спрашивала:

        -- Кто вы? Кто вы?

        Он не отвечал.

        Так шли они по набережной и дошли до какой-то довольно широкой площади, тускло  освещенной  луной.  То  была    Гревская  площадь.  Посреди    площади возвышалось что-то похожее на черный крест. То была виселица. Цыганка узнала ее и поняла, где находится.

        Человек остановился, обернулся к ней и приподнял капюшон.

        -- О!  -- пролепетала она, окаменев на месте. -- Я так и знала, что это опять он.

        То был священник.  Он казался  собственной тенью. Это была игра лунного света, когда все предметы кажутся призраками.

        -- Слушай! --  сказал  он, и  она  задрожала при звуке рокового голоса, которого давно  уже  не  слышала.  Он  продолжал отрывисто и задыхаясь,  что говорило  о его глубоком внутреннем волнении. -- Слушай!  Мы  пришли. Я хочу тебе сказать... Это  Гревская площадь.  Дальше пути  нет. Судьба предала нас друг  другу. В  моих руках твоя жизнь, в твоих -- моя  душа.  Вот ночь и вот площадь,  за  их  пределами  пустота.  Так  выслушай  же меня! Я  хочу  тебе сказать... Но только не упоминай о Фебе! (Не отпуская ее руки, он ходил взад и вперед, как человек, который не  в силах  стоять на месте.) Не  упоминай о нем! Если ты  произнесешь это  имя,  я не  знаю,  что я сделаю, но это будет ужасно!

        Выговорив  эти слова, он, словно  тело,  нашедшее центр тяжести,  вновь стал неподвижен, но речь его выдавала все то же волнение, а голос становился все глуше:

        -- Не отворачивайся  от меня.  Слушай! Это очень  важно. Во-первых, вот что  произошло...  Это вовсе  не шутка,  клянусь  тебе... О  чем я  говорил? Напомни  мне!  Ах да!  Есть  постановление  высшей  судебной  палаты,  вновь посылающей тебя на  виселицу. Я вырвал тебя  из  их рук.  Но  они преследуют тебя. Гляди!

        Он протянул руку  к  Сите. Там  продолжались  поиски. Шум  приближался. Башня дома, принадлежавшего  заместителю  верховного  судьи, против Гревской площади, была  полна  шума и света.  На  противоположном берегу  видны  были солдаты, бежавшие с факелами, слышались крики: "Цыганка! Где цыганка? Смерть ей! Смерть!"

        -- Ты видишь, что они ищут тебя  и  что я не лгу.  Я люблю тебя. Молчи! Лучше не говори со мной, если хочешь сказать, что ненавидишь меня. Я не хочу больше  этого  слышать!..  Я  только  что  спас  тебя...  Подожди,  дай  мне договорить... Я могу спасти тебя  Я все  приготовил. Дело за тобой. Если  ты захочешь, я могу...

        Он резко оборвал свою речь:

        -- Нет, нет, не то я говорю!..

        Быстрыми шагами, не отпуская ее  руки, так что  она должна была бежать, он направился прямо к виселице и, указав на нее пальцем, холодно произнес:

        -- Выбирай между нами.

        Она  вырвалась  из его  рук  и  упала  к подножию виселицы, обнимая эту зловещую, последнюю  опору. Затем,  слегка повернув прелестную  головку, она через плечо взглянула на священника. Она походила на божью матерь у подножия креста. Священник  стоял  недвижно,  застывший,  словно статуя,  с  поднятой