короля. Под властью  этого  благочестивого  тихони  виселицы  так    и  трещат  от  тысяч повешенных,  плахи  гниют    от    проливаемой  крови,  тюрьмы  лопаются,  как переполненные  утробы! Одной  рукой он грабит, другой вешает.  Это  прокурор господина Налога  и  государыни  Виселицы.  У  знатных отнимают  их  сан,  а бедняков обременяют все новыми и  новыми  поборами  Этот король  ни в чем не знает меры! Не люблю я этого монарха. А вы, учитель?

        Человек  в  черном  не мешал  говорливому поэту болтать.  Он  боролся с сильным течением узкого рукава реки, отделяющего округлый берег Сите от мыса острова Богоматери, ныне именуемого островом Людовика.

        --  Кстати, учитель! -- вдруг спохватился  Гренгуар. -- Заметили ли вы, ваше  высокопреподобие,  когда  мы  пробивались  сквозь  толпу  взбесившихся бродяг, бедного чертенка, которому ваш глухарь собирался размозжить голову о перила  галереи королей? Я близорук и не мог его  опознать.  Кто бы  это мог быть?

        Незнакомец  не ответил, но внезапно выпустил весла,  руки  его повисли, словно  надломленные,  голова  поникла  на  грудь,    и  Эсмеральда  услышала судорожный вздох. Она затрепетала. Она уже слышала эти вздохи.

        Лодка, предоставленная самой себе, несколько минут плыла по течению. Но человек в черном выпрямился, вновь взялся за весла и направил лодку вверх по течению. Он обогнул мыс острова Богоматери и направился к Сенной пристани.

        --  А,  вот  и особняк  Барбо! -- сказал Гренгуар. -- Глядите, учитель! Видите эти черные  крыши, образующие такие причудливые углы, -- вон там, под низко нависшими,  волокнистыми,  мутными и грязными облаками, между которыми лежит раздавленная, расплывшаяся луна,  точно желток, пролитый  из разбитого яйца? Это прекрасное здание В нем есть часовня, увенчанная небольшим сводом, сплошь покрытым отличной  резьбой. Над ней вы можете разглядеть колокольню с весьма изящно вырезанными  просветами. При доме есть занятный сад  --  там и пруд, и птичник, и "эхо", площадка для игры в мяч, лабиринт, домик для диких зверей и множество тенистых аллей, весьма любезных богине Венере. Есть там и любопытное  дерево, которое называют  "Сластолюбец",  ибо  оно  своею  сенью прикрывало  любовные  утехи одной знатной принцессы и галантного остроумного коннетабля Франции. Увы, что значим  мы,  жалкие философы, перед какимнибудь коннетаблем? То же, что грядка капусты и редиски по сравнению с садами Лувра Впрочем,  это не имеет  значения! Жизнь человеческая как для нас, так и  для сильных  мира  сего  исполнена  добра  и  зла. Страдание всегда  сопутствует наслаждению, как спондей чередуется с дактилем. Учитель! Я должен рассказать вам историю особняка Барбо.  Она кончается  трагически.  Дело  происходило в тысяча триста девятнадцатом году, в царствование Филиппа, самого долговязого из всех французских королей.  Мораль этого повествования  заключается в том, что искушения плоти всегда гибельны и коварны. Не надо заглядываться на жену ближнего  своего,  как бы ни  были ваши чувства восприимчивы к ее прелестям. Мысль    о  прелюбодеянии    непристойна.    Измена  супружеской  верности  это удовлетворенное любопытство к наслаждению, которое испытывает другой... Ого! А шум-то все усиливается!

        Действительно, суматоха вокруг собора возрастала. Они  прислушались. До них  долетели  победные крики.  Внезапно сотни факелов,  при  свете  которых засверкали каски воинов, замелькали по всему храму, по всем ярусам башен, на галереях,  под  упорными  арками.  Очевидно,  кого-то  искали,  и  вскоре до беглецов отчетливо донеслись отдаленные возгласы:  "Цыганка! Ведьма!  Смерть цыганке!"

        Несчастная закрыла лицо руками, а  незнакомец яростно принялся грести к берегу Тем временем  наш философ предался  размышлениям.  Он прижимал к себе козочку и осторожно  отодвигался  от цыганки,  которая  все  теснее и теснее льнула к нему, словно это было единственное, последнее ее прибежище.

        Гренгуара  явно  терзала  нерешительность.  Он думал  о том,  что,  "по существующим законам", козочка, если ее схватят, тоже должна быть повешена и что ему будет очень жаль  бедняжку  Джали;  что двух жертв, ухватившихся  за него, многовато  для  одного человека, что его спутник ничего  лучшего и  не желает, как  взять  цыганку на свое попечение. Он переживал жестокую борьбу; как  Юпитер  в Илиаде, он  взвешивал судьбу цыганки и козы и  смотрел то  на одну, то  на другую влажными от  слез глазами,  бормоча: "Но я ведь не  могу спасти вас обеих!"

        Резкий  толчок дал  им  знать, что  лодка  наконец причалила к  берегу. Зловещий гул все еще стоял над Сите. Незнакомец встал, приблизился к цыганке и  хотел протянуть ей руку, чтобы помочь выйти из лодки Она оттолкнула его и ухватилась  за  рукав Гренгуара, а тот,  весь  отдавшись  заботам о козочке, почти оттолкнул ее.  Тогда  она без посторонней помощи  выпрыгнула из лодки. Она была  очень  взволнована  и  не понимала, что  делает, куда надо идти. С минуту она простояла, растерянно глядя на струившиеся воды реки Когда