Крики  шедших на  приступ  бродяг  казались  здесь слитным, отдаленным гулом. Свежий ветер  с реки  шуме в листве единственного дерева, росшего на оконечности  Террена,  и можно было явственно  расслышать шелест  листьев.  Но беглецы  еще не  ушли  от  опасности.  Ближайшими к ним зданиями были  епископский дворец и собор. По-видимому, в епископском дворце царил  страшный  переполох. По сумрачному фасаду здания перебегали от окна к окну огоньки -- то был словно прихотливый полет ярких искр, проносившихся по темной кучке  пепла от сгоревшей бумаги. Рядом две необъятные  башни  Собора Богоматери, покоившиеся  на  главном корпусе  здания, вырисовывались черными силуэтами на огромном багровом фоне площади, напоминая два гигантских тагана в очаге циклопов.

        Все, что было видно в раскинувшемся окрест Париже, представлялось глазу смешением колеблющихся  темных  и светлых тонов.  Подобное освещение заднего плана можно видеть на полотнах Рембрандта.

        Человек с  фонарем направился к  оконечности мыса Террен. Там, у  самой воды, тянулся оплетенный  дранкой  полусгнивший частокол, за который, словно вытянутые  пальцы, цеплялись чахлые лозы  дикого винограда.  Позади, в тени, отбрасываемой этим  плетнем, был привязан  челнок.  Человек жестом  приказал Гренгуару и  его спутнице  сойти  в него.  Козочка  прыгнула вслед  за ними. Незнакомец вошел  последним.  Затем, перерезав веревку, которой был привязан челнок, он оттолкнулся длинным багром от  берега, схватил весла, сел на носу и  изо всех сил принялся  грести к середине реки. Течение Сены  в этом месте было очень быстрое, и ему стоило немалого труда отчалить от острова.

        Первой заботой Гренгуара, когда он вошел  в лодку, было взять козочку к себе  на колени.  Он  уселся на корме, а девушка, которой  незнакомец внушал безотчетный страх, села рядом с поэтом, прижавшись к нему.

        Когда наш философ почувствовал, что  лодка плывет, он захлопал в ладоши и поцеловал Джали в темя между рожками.

        -- Ох! -- воскликнул он. -- Наконец-то мы все четверо спасены.

        И с глубокомысленным видом добавил:

        -- Порой  мы  обязаны  счастливым исходом великого  предприятия  удаче, порой -- хитрости.

        Лодка  медленно  плыла  к правому  берегу.  Девушка  с  тайным  страхом наблюдала за  незнакомцем. Он тщательно укрыл свет потайного фонаря и, точно призрак,  вырисовывался  в темноте  на носу  лодки.  Его  опущенный  на лицо капюшон казался маской; при каждом взмахе весел  его руки, с которых свисали широкие  черные  рукава, походили на большие крылья летучей мыши. За все это время он не произнес ни единого слова,  не издал ни единого  звука. Слышался лишь мерный стук весел да журчание струй за бортом челнока.

        --  Клянусь душой! -- воскликнул Гренгуар. --  Мы  бодры и  веселы, как сычи!  Молчим,  как  пифагорейцы  или  рыбы!  Клянусь Пасхой,  мне  бы очень хотелось,  чтобы  кто-нибудь  заговорил!  Звук  человеческого  голоса -- это музыка для человеческого  слуха.  Слова  эти  принадлежат не  мне, а  Дидиму Александрийскому,  --    блестящее  изречение!..  Дидим    Александрийский  -- незаурядный  философ,  это не  подлежит сомнению...  Скажите мне  хоть  одно слово, прелестное дитя, умоляю  вас,  хоть одно  слово!..  Кстати, вы делали когда-то такую забавную  гримаску! Скажите,  вы не позабыли ее? Известно  ли вам, моя милочка, что все места убежищ входят в круг ведения высшей судебной палаты,  и вы  подвергались  большой опасности  в  вашей  келейке  в  Соборе Богоматери?  Колибри вьет гнездышко в пасти  крокодила!..  Учитель! А  вот и луна  выплывает...  Только бы  нас  не приметили!.. Мы  совершаем похвальный поступок,  спасая девушку,  и  тем  не менее,  если нас поймают,  то повесят именем короля. Увы! Ко  всем человеческим поступкам можно относиться двояко: за  что клеймят одного, за то другого венчают лаврами. Кто благоговеет перед Цезарем,  тот  порицает Катилину. Не так ли, учитель? Что вы скажете о такой философии? Я ведь знаю  философию инстинктивно, как пчелы геометрию, ut apes geometriam  Ну  что?  Никто  мне не отвечает?  Вы  оба, я  вижу,  не в духе! Приходится болтать  одному. В  трагедиях  это именуется  монологом.  Клянусь Пасхой!..  Надо  вам  сказать,  что  я  только  что  видел  короля  Людовика Одиннадцатого и от него перенял эту божбу... Итак,  клянусь  Пасхой, они все еще  продолжают здорово рычать  там, в Сите!..  Противный злюка этот  старый король! Он весь  запеленут в  меха. Он все еще не уплатил мне за эпиталаму и чуть было  не  приказал повесить меня  сегодня  вечером, а это было бы очень некстати... Он  скряга и скупится на награды достойным людям.  Ему следовало бы  прочесть  четыре  тома Adversus avari tiam [153]  Сальвиана  Кельнского. Право,  у  него  очень  узкий взгляд  на  литераторов,  и он позволяет  себе варварскую  жестокость. Это какая то губка для высасывания  денег из народа. Его казна -- это больная селезенка, распухающая за счет всех других органов. Вот почему  жалобы  на  плохие  времена превращаются в ропот  на