на Террен, а оттуда  к реке. Я захватил ключ от нее и еще с утра припас лодку.

        --  Однако  я  счастливо избег  виселицы! --  опять заговорил  о  своем Гренгуар.

        -- Ну, скорей! Бежим! -- поторопил его человек в плаще.

        Оба скорым шагом направились к Сите.

          VII. Шатопер, выручай!

        Быть может, читатель припомнит,  в каком  опасном положении мы оставили Квазимодо.  Отважный звонарь, окруженный  со  всех  сторон, утратил  если не всякое мужество, то по крайней мере всякую надежду спасти -- не себя, о себе он и  не  помышлял,  -- цыганку. Он метался  по галерее  потеряв голову. Еще немного, и  Собор  Богоматери будет  взят бродягами.  Внезапно оглушительный конский топот  раздался на  соседних  улицах,  показалась  длинная  вереница факелов и густая колонна опустивших поводья всадников с пиками наперевес. На площадь,  как  ураган, обрушились страшный  шум  и крики:  "За  Францию!  За Францию! Крошите мужичье! Шатопер, выручай! За прево! За прево!"

        Приведенные в замешательство бродяги повернулись лицом к неприятелю.

        Ничего не  слышавший  Квазимодо вдруг увидел обнаженные шпаги,  факелы, острия пик,  всю  эту конницу, во  главе которой был Феб. Он видел  смятение бродяг,  ужас  одних,  растерянность  других  и  в  этой  неожиданной помощи почерпнул такую силу, что отбросил от церкви  уже вступивших было на галерею первых смельчаков.

        Это прискакали отряды королевских стрелков.

        Однако бродяги действовали отважно. Они оборонялись как бешеные. Будучи атакованы с фланга  со  стороны улицы Сен-Пьер-о-Беф, а  с  тыла со  стороны Папертной  улицы,  подавшись    к  самому  Собору  Богоматери,  который    они продолжали  еще осаждать, а Квазимодо -- защищать, они оказались осаждающими и  осажденными одновременно. Они  находились  в том же странном положении, в каком позже, в  1640 году,  во время знаменитой осады Турина,  очутился граф Анри дАркур,  который  осаждал  принца Тома Савойского,  а сам был  обложен войсками маркиза  Леганеза, Taurinum  obsessor idem et  obsessus [152],  как гласила его надгробная надпись.

        Схватка была  ужасная. "Волчьей шкуре -- собачьи клыки", -- как говорит Пьер Матье.  Королевские  конники,  среди которых выделялся отвагой  Феб  де Шатопер, не щадили никого. Острием меча они  доставали тех, кто увернулся от лезвия. Взбешенные бродяги за неимением  оружия кусались.  Мужчины, женщины, дети,  кидаясь  на крупы  и на груди лошадей,  вцеплялись  в  них  зубами  и ногтями, как кошки. Другие совали факелы в лицо стрелкам. Третьи забрасывали железные крючья на  шеи  всадников, стаскивали  их с  седла и рвали на части упавших.

        Особенно выделялся один из бродяг,  долгое  время  подсекавший  широкой блестящей  косой  ноги  лошадям. Он  был страшен. Распевая гнусавым  голосом песню,  он  то  поднимал,  то  опускал косу. При  каждом взмахе  вокруг него ложился широкий  круг раненых. Так, спокойно и медленно, покачивая головой и шумно  дыша,  подвигался он  к самому сердцу  конницы,  мерным  шагом косца, починающего свою ниву. Это был Клопен Труйльфу. Выстрел из пищали уложил его на месте.

        Между тем окна  домов распахнулись вновь. Жители,  услышав воинственный клич  королевских конников, вмешались  в  дело, и  из всех  этажей на бродяг посыпались пули. Площадь затянуло густым  дымом, который пронизывали вспышки мушкетных  выстрелов.  В  этом    дыму  смутно  вырисовывался    фасад  Собора Богоматери  и  ветхий Отель-Дье, из  слуховых  окон  которого, выходивших на кровлю, глядели на площадь изможденные лица больных.

        Наконец бродяги дрогнули. Усталость,  нехватка  хорошего оружия, испуг, вызванный неожиданностью  нападения, пальба  из  окон,  стремительный натиск королевских  конников -- все  это сломило их. Они прорвали цепь нападавших и разбежались по всем направлениям, оставив на площади груды мертвых тел.

        Когда Квазимодо, ни на мгновение не перестававший сражаться, увидел это бегство, он упал на колени и  простер руки к небесам. Потом, ликующий,  он с быстротою птицы понесся к келейке, подступ к которой он так отважно защищал. Теперь им владела одна мысль: преклонить колени перед той, которую он только что вторично спас.

        Когда он вошел в келью, она была пуста.

          * КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ *

          I. Башмачок

        Когда бродяги начали осаду собора, Эсмеральда спала.

        Вскоре все возраставший шум вокруг храма и беспокойное блеяние козочки, проснувшейся раньше, чем она, пробудили ее от сна. Она привстала на постели, прислушалась, огляделась, потом, испуганная шумом и светом, бросилась вон из кельи,  чтобы  узнать, что  случилось Вид  самой площади,  мечущиеся  по ней привидения,  беспорядок  этого  ночного  штурма,  отвратительная  толпа, еле различимая в темноте и  подпрыгивавшая, словно  полчище  лягушек, ее хриплое кваканье,  красные  факелы,  мелькавшие  и  сталкивавшиеся  во мраке,  точно блуждающие  огоньки,  бороздящие  туманную поверхность болота,  --  все  это зрелище  произвело  на нее  впечатление таинственной