заговорил врач, -- то вы не откажете мне в небольшой помощи, чтобы я мог закончить постройку моего дома на улице Сент-Андре-дез-Арк.

        -- Гм! -- сказал король.

        -- У меня деньги на исходе,  -- продолжал врач, -- а было бы очень жаль оставить такой дом без крыши. Дело не в самом доме, -- это скромный, обычный дом  горожанина,  --  но в росписи Жеана  Фурбо, украшающей панели. Там есть летящая  по  воздуху  Диана,  столь прекрасная, столь нежная, столь изящная, столь  простодушно  оживленная,  с  такой  прелестной  прической, увенчанной полумесяцем,  с такой белоснежной кожей, что введет  в соблазн каждого,  кто слишком пристально на нее посмотрит. Там есть еще и Церера. Тоже  прелестная богиня. Она сидит на снопах в изящном венке из колосьев, перевитых  лютиками и  другими полевыми цветами. Ничего нет обольстительнее ее глаз, ее округлых ножек, благородней ее осанки  и изящней складок ее одежды. Это одна из самых совершенных    и    непорочных  красавиц,  какие    когда-либо  породила  кисть художника.

        -- Палач! -- проворчал Людовик XI. -- Говори, куда ты клонишь?

        -- Мне необходима  крыша  над  всей этой  росписью,  государь. Хоть это пустяки, но у меня нет больше денег.

        -- Сколько же надо на твою крышу?

        -- Полагаю... медная крыша с украшениями и позолотой -- не  больше двух тысяч ливров.

        -- Ах, разбойник! -- воскликнул король. --  За каждый вырванный зуб ему приходится платить бриллиантом.

        -- Будет у меня крыша? -- спросил Куактье.

        -- Будет, черт с тобой, только вылечи меня.

        Жак Куактье низко поклонился и сказал:

        --  Государь! Вас  спасет  рассасывающее  средство.  Мы положим вам  на поясницу большой пластырь из вощаной мази, армянского болюса, яичного белка, оливкового масла и уксуса. Вы будете продолжать пить настойку, и мы ручаемся за здоровье вашего величества.

        Горящая свеча притягивает к себе не одну мошку. Мэтр Оливье, видя такую необыкновенную  щедрость  короля  и  считая    минуту  благоприятной,    также приблизился к нему.

        -- Государь...

        -- Ну что там еще? -- спросил Людовик XI.

        -- Государь! Вашему величеству известно, что мэтр Симон Раден умер?

        -- Ну и что?

        -- Он состоял королевским советником по судебным делам казначейства.

        -- Дальше что?

        -- Государь! Теперь его место освободилось.

        При этих  словах на надменном  лице мэтра Оливье высокомерное выражение сменилось угодливым. Только эти два выражения и свойственны лицу царедворца. Король взглянул на него в упор и сухо сказал:

        -- Понимаю.

        Затем продолжал:

        -- Мэтр Оливье! Маршал Бусико говаривал:  "Только  и ждать подарка, что от короля, только и хорош улов, что в море". Я вижу,  что вы придерживаетесь мнения господина Бусико. Теперь выслушайте меня. У меня  хорошая  память.  В шестьдесят  восьмом  году мы  назначили вас  своим спальником; в  шестьдесят девятом  --  комендантом замка у моста  Сен-Клу с  жалованьем  в сто турских ливров (вы  просили выдавать вам парижскими). В  ноябре  семьдесят  третьего года указом нашим, данным в Жержоле, мы назначили вас смотрителем Венсенских лесов вместо дворянина Жильбера  Акля;  в  семьдесят  пятом году лесничим  в Рувле-ле-Сен-Клу  на  место  Жака  Ле-Мэр.    В  семьдесят  восьмом  году  мы всемилостивейшей королевской  грамотой за  двойными  печатями зеленого воска дали вам и жене вашей право взимать налог в десять парижских ливров ежегодно с торговцев на рынке близ Сен-Жерменской школы. В семьдесят  девятом году мы назначили вас  лесничим Сенарского леса на место  бедняги  Жеана Дэза; затем комендантом  замка  Лош; затем  правителем  Сен-Кентена;  затем  комендантом Меланского моста, и с тех пор вы стали именоваться графом Меланским. Из пяти су  штрафа,  которые платит каждый цирюльник,  бреющий  бороды в праздничный день,  на  вашу  долю  приходится  три су, а на нашу  поступает  остаток. Мы милостиво изъявили согласие на то, чтобы вы переменили вашу прежнюю  фамилию Ле Мове [151], столь подходящую к вашей  физиономии, на другую. В  семьдесят четвертом  году,  к великому неудовольствию нашего дворянства, мы пожаловали вам  разноцветный герб, который делает вашу грудь похожей на  грудь павлина. Клянусь Пасхой, и вы все еще не объелись? Разве ваш улов не обилен? Разве вы не боитесь, что еще один лишний  лосось -- и ваша ладья может перевернуться? Тщеславие погубит  вас,  милейший. За  тщеславием  всегда  следуют по  пятам разорение и позор. Поразмыслите-ка над этим и помолчите.

        При этих строгим тоном произнесенных  словах  лицо  мэтра  Оливье вновь приняло присущее ему нахальное выражение.

        -- Ладно! -- пробормотал он почти вслух. --  Сейчас  видно,  что король нынче болен. Все отдает врачу.

        Людовик XI не только не рассердился на эту выходку,  но сказал довольно кротко:

        -- Постойте! Я и забыл, что назначил вас своим послом в Генте при особе герцогини. Да, господа,  --  проговорил король, обернувшись к фламандцам, -- он  был послом. Ну, милейший, -- продолжал он,  обращаясь к мэтру Оливье,