скроенных голов, где разуму так же привольно, как пламени под гасильником.

        -- Не знаю, -- ответил он. -- Все пошли, пошел и я.

        --  Вы намеревались дерзко напасть на  вашего господина  --  дворцового судью и разграбить его дом?

        -- Я знаю только, что люди шли что-то у кого-то брать. Вот и все.

        Один из стрелков показал королю кривой нож, отобранный у бродяги.

        -- Ты узнаешь это оружие? -- спросил король.

        -- Да, это мой нож, Я виноградарь.

        -- А этот человек --  твой сообщник? -- продолжал  Людовик XI, указывая на другого пленника.

        -- Нет, я его не знаю.

        --  Довольно!  --  сказал  король  и  сделал  знак  молчаливой  фигуре, неподвижно стоявшей возле дверей, на которую мы уже обращали внимание нашего читателя:

        -- Милый Тристан! Бери этого человека, он твой.

        Тристан-Отшельник    поклонился.    Он    шепотом  отдал  приказание  двум стрелкам, и те увели несчастного бродягу.

        Тем временем король приблизился ко второму  пленнику, с которого градом катился пот.

        -- Твоя имя?

        -- Пьер Гренгуар, государь.

        -- Твое ремесло?

        -- Философ, государь.

        -- Как ты смеешь, негодяй, идти  на нашего друга, господина  дворцового судью? И что ты можешь сказать об этом бунте?

        -- Государь! Я не участвовал в нем.

        --  Как  так, распутник? Ведь тебя захватила  ночная стража среди  этой преступной банды?

        -- Нет, государь, произошло недоразумение. Это моя злая доля. Я сочиняю трагедии.  Государь!  Я  умоляю  ваше  величество  выслушать  меня. Я  поэт. Присущая людям моей профессии мечтательность  гонит нас по  ночам на  улицу. Мечтательность овладела мной  нынче вечером.  Это  чистая  случайность. Меня задержали понапрасну.  Я не виноват в  этом  взрыве народных страстей.  Ваше величество изволили слышать, что бродяга даже не признал меня. Заклинаю ваше величество...

        -- Замолчи! -- проговорил король между двумя глотками настойки.  --  От твоей болтовни голова трещит.

        Тристан-Отшельник  приблизился  к  королю  и,  указывая  на  Гренгуара, сказал:

        -- Государь! Этого тоже можно вздернуть?

        Это были первые слова, произнесенные им.

        -- Ха! У меня возражений нет, -- небрежно ответил король.

        -- Зато у меня их много! -- сказал Гренгуар.

        Философ был зеленее оливки. По  холодному и безучастному лицу короля он понял, что спасти его может только какое-нибудь высокопатетическое действие. Он бросился к ногам Людовика XI, восклицая с отчаянной жестикуляцией:

        --  Государь!  Ваше  величество!  Сделайте  милость,  выслушайте  меня! Государь,  не  гневайтесь на  такое  ничтожество,  как я! Громы  небесные не поражают латука. Государь! Вы венценосный,  могущественный монарх! Сжальтесь над  несчастным,    но  честным  человеком,  который  так  же  мало  способен подстрекать к бунту,  как лед -- давать  искру.  Всемилостивейший  государь! Милосердие --  добродетель льва и  монарха.  Суровость лишь  запугивает умы. Неистовым  порывам северного ветра не сорвать плаща с путника, между тем как солнце, изливая  на  него  свои лучи, малопомалу  так  пригревает  его,  что заставляет  его  остаться  в  одной  рубашке.  Государь! Вы  -- тоже солнце. Уверяю, вас, мой высокий повелитель и господин, что я  не товарищ бродяг, не вор,  не распутник. Бунт и разбой не пристали слугам  Аполлона. Не  такой  я человек, чтобы бросаться в эти грозные тучи, которые  разражаются мятежом. Я верный подданный  вашего  величества. Подобно  тому,  как муж дорожит честью своей  жены, как сын  дорожит любовью отца,  так и добрый подданный  дорожит славой своего короля.  Он должен  живот свой положить за дом своего монарха, служа ему со всем усердием.  Все иные страсти, которые увлекли  бы его, лишь заблуждение. Таковы, государь,  мои политические убеждения.  Не считайте  же меня бунтовщиком и грабителем только оттого, что у меня на локтях дыры. Если вы помилуете меня, государь,  то я  протру мое  платье и на коленях, денно и нощно моля  за вас Создателя. Увы, я не очень богат. Я даже, пожалуй, беден. Но это не сделало меня порочным. Бедность -- не моя вина. Всем известно, что литературным трудом  не  накопишь больших  богатств;  у  тех,  кто  наиболее искусен в  сочинении прекрасных книг,  не всегда зимой  пылает яркий огонь в очаге. Одни только стряпчие собирают зерно, а другим отраслям науки остается солома. Существует сорок великолепных пословиц о дырявых плащах философов. О государь, милосердие -- единственный светоч, который в силах озарить глубины великой души!  Милосердие освещает путь  всем  другим добродетелям. Без него они  шли  бы ощупью,  как слепцы, в поисках Бога.  Милосердие, тождественное великодушию,  рождает  в подданных любовь,  которая  составляет  надежнейшую охрану короля. Что вам до того, --  вам, вашему  величеству,  блеск которого всех ослепляет,  --  если на  земле  будет больше  одним человеком,  жалким, безобидным философом,  бредущим во мраке  бедствий  с  пустым  желудком  и с пустым карманом? К тому же, государь, я ученый. Те великие