-- продолжал он.

        --  Косами,  пиками,  пищалями,  мотыгами.  Множество  самого  опасного оружия.

        Но король, по-видимому, нимало не был обеспокоен этим перечислением.

        Милый Жак счел нужным добавить:

        -- Если вы,  ваше  величество, не  прикажете сейчас же  послать  помощь судье, он погиб.

        -- Мы  пошлем, -- ответил  король с напускной серьезностью.  -- Хорошо. Конечно, пошлем.  Господин судья -- наш друг. Шесть тысяч! Отчаянные головы! Их дерзость неслыханна, и мы на них очень гневаемся. Но в эту ночь у нас под рукой мало людей... Успеем послать и завтра утром.

        -- Немедленно,  государь! --  вскричал милый Жак. --  Иначе здание суда будет двадцать  раз разгромлено, права  сюзерена  попраны, а  судья повешен. Ради бога, государь, пошлите, не дожидаясь завтрашнего утра!

        Король взглянул на него в упор.

        -- Я сказал -- завтра утром.

        Это был взгляд, не допускавший возражения.

        Помолчав, Людовик XI снова возвысил голос:

        -- Милый  Жак! Вы должны знать  это. Каковы  были... --  Он поправился: ...каковы феодальные права судьи Дворца правосудия?

        --  Государь!  Дворцовому судье принадлежит Прокатная  улица  вплоть до Зеленого  рынка,  площадь СенМишель  и  строения,  в  просторечии  именуемые Трубой, расположенные  близ собора Нотр-Дам-де-Шан  (тут  Людовик  XI слегка приподнял шляпу), каковых  насчитывается тринадцать, кроме того Двор  чудес, затем больница для прокаженных,  именуемая Пригородом,  и вся дорога от этой больницы до ворот Сен-Жак Во всех  этих частях  города  он смотритель дорог, олицетворение  судебной  власти  -- высшей, средней и низшей,  полновластный владыка.

        -- Вон оно  что! -- произнес  король,  почесывая правой  рукой за левым ухом. -- Это порядочный ломоть моего города! Ага! Значит, господин судья был над всем этим властелин?

        На этот раз он не поправился  и  продолжал в раздумье, как бы рассуждая сам с собой:

        --  Прекрасно,  господин судья! Недурной  кусочек нашего  Парижа  был в ваших зубах!

        Вдруг он разъярился:

        --  Клянусь Пасхой! Что это за  господа, которые присвоили у  нас права смотрителей дорог, судей, ленных  владык и хозяев? На каждом поле у них своя застава, на каждом перекрестке --  свой суд и  свои палачи. Подобно греку, у которого было  столько же богов, сколько источников в его стране, или персу, у  которого  столько же  богов,  сколько  он видел  звезд  на  небе, француз насчитывает столько же королей, сколько  замечает виселиц! Черт  возьми! Это вредно, мне такой беспорядок не нравится. Я бы  хотел знать,  есть  ли на то воля  всевышнего, чтобы  в  Париже  имелся  другой смотритель  дорог,  кроме короля, другое судилище, помимо  нашей судебной палаты, и  другой государь в нашем государстве,  кроме меня! Клянусь  душой,  пора  уже  прийти тому дню, когда во Франции будет  один король, один владыка, один судья и один  палач, подобно тому, как в раю есть только один Бог!

        Он еще  раз  приподнял шляпу и, по-прежнему  погруженный  в свои мысли, тоном охотника, науськивающего и спускающего свору, продолжал.

        --  Хорошо,  мой народ! Отлично!  Истребляй этих  лжевладык! Делай свое дело!  Ату,  ату их! Грабь их,  вешай их, громи их!..  А-а, вы захотели быть королями, монсеньеры? Бери их, народ, бери!

        Тут он внезапно умолк и, закусив губу, словно желая удержать наполовину высказанную  мысль,  окинул  каждую  из  пяти  окружавших  его  особ    своим проницательным  взглядом. Вдруг, сорвав обеими руками шляпу с головы и глядя на нее, он произнес:

        -- О,  я бы сжег тебя,  если бы тебе  было известно, что  таится в моей голове!

        Затем  снова  обвел  присутствовавших  зорким,  настороженным  взглядом лисицы, прокрадывающейся в свою нору, и сказал:

        -- Как бы то  ни было, мы окажем помощь господину судье! К несчастью, у нас сейчас под  рукой очень мало  войска, чтобы справиться с  такой  толпой. Придется  подождать  до  утра.  В  Сите  восстановят  порядок и, не  мешкая, вздернут на виселицу всех, кто будет пойман.

        -- Кстати, государь, -- сказал  милый  Куактье, -- я об этом позабыл  в первую минуту тревоги.  Ночной  дозор захватил двух  человек,  отставших  от банды. Если вашему величеству угодно будет их видеть, то они здесь.

        -- Угодно ли мне их  видеть! --  воскликнул король. -- Как  же, клянусь Пасхой, ты мог забыть такую вещь? Живо, Оливье, беги за ними!

        Мэтр  Оливье  вышел  и минуту  спустя возвратился с  двумя  пленниками, которых  окружали    стрелки  королевской  стражи.    У  одного  из  них  была одутловатая глупая рожа, пьяная  и  изумленная. Одет он был в лохмотья, шел, прихрамывая и волоча одну ногу. У другого было мертвенно-бледное улыбающееся лицо, уже знакомое читателю.

        Король с минуту молча рассматривал их, затем вдруг обратился к первому:

        -- Как тебя зовут?

        -- Жьефруа Брехун.

        -- Твое ремесло?

        -- Бродяга.

        -- Ты зачем ввязался в этот проклятый мятеж?

        Бродяга глядел на короля с дурацким видом, болтая руками. Это была одна из тех неладно