все тот же голос -- Неужели вы не выслушаете меня?  Уверяю    вас:  это  не  я    написал    монсеньеру  Гиенскому,  а    его высокопреосвященство кардинал Балю!

        -- Дорого обходится нам и плотник, -- сказал король. -- Ну, все?

        -- Нет  еще, государь...  Стекольщику  за стекло в окнах вышеупомянутой комнаты -- сорок су восемь парижских денье".

        --  Смилуйтесь,  государь!  Неужто    недостаточно  того,  что  все  мое имущество отдали судьям, мою утварь -- господину Торси, мою библиотеку мэтру Пьеру  Дириолю, мои ковры  --  наместнику в  Русильоне?  Я  невинен Вот  уже четырнадцать  лет,  как я  дрожу  от холода в  железной  клетке. Смилуйтесь, государь! Небо воздаст вам за это!

        -- Какова же общая сумма, мэтр Оливье? -- спросил король.

        -- Триста шестьдесят семь ливров восемь су и три парижских денье.

        -- Матерь Божья! -- воскликнул король -- Эта клетка -- сущее разорение!

        Он  вырвал тетрадь из рук  мэтра Оливье и принялся считать по  пальцам, глядя  то  в тетрадь,  то на  клетку.  Оттуда  доносились рыдания  узника. В темноте    они    звучали    такой  скорбью,    что    присутствующие,    бледнея, переглядывались.

        -- Четырнадцать лет, государь! Вот уже четырнадцать лет с апреля тысяча четыреста шестьдесят  девятого года!  Именем пресвятой Богородицы, государь, выслушайте меня!  Вы  все это время наслаждались  солнечным светом и теплом. Неужели же я, горемычный,  никогда больше не увижу дневного света? Пощадите, государь!  Будьте  милосердны!  Милосердие  -- высокая добродетель  монарха, побеждающая его гнев. Неужели ваше величество полагает, что для короля в его смертный час послужит великим утешением то, что ни одной обиды он не оставил без наказания?  К  тому  же, государь,  изменил  вашему величеству не  я,  а кардинал  Анжерский. И все  же к моей ноге прикована цепь с тяжелым железным ядром  на  конце;  оно  гораздо тяжелее,  чем я того  заслужил!  О государь, сжальтесь надо мной!

        -- Оливье! -- произнес король,  покачивая  головой. -- Я вижу,  что мне предъявили счет  на  известь по  двадцать су  за бочку, тогда  как она стоит всего лишь двенадцать су. Исправьте этот счет.

        Он повернулся спиной  к клетке и  направился  к выходу.  По тускнеющему свету  факелов  и  звуку  удаляющихся шагов несчастный  узник заключил,  что король уходит.

        -- Государь! Государь! -- закричал он в отчаянии.

        Но  дверь  захлопнулась. Он  больше никого  не видел, он слышал  только хриплый голос тюремщика, который над самым его ухом напевал:

        Жан Балю, наш кардинал,

        Счет епархиям терял,

        Он ведь прыткий

        А его верденский друг

        Растерял, как видно, вдруг

        Все до нитки!

        Король молча поднимался  в свою келью,  а его свита следовала  за  ним, приведенная  в ужас  стенаниями  узника Внезапно его  величество обернулся к коменданту Бастилии:

        -- А кстати! Кажется, в этой клетке кто-то был?

        -- Да, государь! -- ответил комендант, пораженный этим вопросом.

        -- Кто именно?

        -- Его преосвященство епископ Верденский.

        Королю это было известно лучше, чем кому бы то ни было,  но таковы были причуды его нрава.

        -- А!  -- сказал  он с самым  простодушным  видом, как будто только что вспомнил  об  этом.  --  Гильом  де  Аранкур, друг его  высокопреосвященства кардинала Балю. Славный малый был этот епископ!

        Через несколько минут дверь  комнаты  снова распахнулась, а затем снова затворилась за пятью лицами,  которых читатель видел в  начале этой  главы и которые,  заняв прежние места, приняли прежние позы и продолжали по-прежнему беседовать вполголоса.

        В  отсутствие  короля  на  его  стол  положили  письма,  и  он  сам  их распечатал. Затем быстро, одно за  другим  прочел  и дал знак  мэтру Оливье, по-видимому, исполнявшему при нем должность первого министра, чтобы тот взял перо. Не сообщая  ему содержания  бумаг, король тихим голосом стал диктовать ответы, а тот записывал их в  довольно неудобной позе, опустившись на колени у стола.

        Господин Рим внимательно наблюдал за королем.

        Но  король говорил так тихо,  что до  фламандцев долетали  лишь обрывки малопонятных фраз, как, например:

        "...  Поддерживать  торговлею  плодородные  местности  и  мануфактурами местности бесплодные... Показать английским вельможам наши  четыре бомбарды: "Лондон",  "Брабант",  "Бург-ан-Брес" и  "Сент-Омер"... Артиллерия  является причиной  того,  что война  ведется ныне более осмотрительно... Нашему другу господину де Бресюиру... Армию нельзя содержать, не взимая дани" и т.д.

        Впрочем, один раз он возвысил голос:

        -- Клянусь Пасхой! Его величество король сицилийский запечатывает  свои грамоты желтым воском, точно король Франции. Мы, пожалуй, напрасно позволили ему  это.  Мой любезный кузен, герцог Бургундский,  никому не давал  герба с червленым  полем.  Величие царственных домов зиждется на  неприкосновенности привилегий. Запиши это, милый Оливье.

        Немного погодя он воскликнул:

        --  О-о!  Какое  пространное  послание!  Чего  хочет от  нас