рукам  нетрудно было догадаться, что в кресле сидит старик. Это и был Людовик XI.

        Поодаль,  за их спинами,  беседовали  вполголоса двое мужчин, одетых  в платье  фламандского  покроя.  Оба    они  были    хорошо  освещены;  те,  кто присутствовал  на представлении мистерии Гренгуара,  тотчас узнали  бы в них двух  главных послов  Фландрии: Гильома Рима,  проницательного  сановника из города    Гента,  и    любимого  народом  чулочника  Жака  Копеноля.  Читатель припомнит, что эти два человека  были причастны  к  тайной политике Людовика XI.

        Наконец  в самой  глубине комнаты, возле двери, неподвижно, как статуя, стоял в полутьме крепкий, коренастый человек, в доспехах, в кафтане, вышитом гербами. Его квадратное лицо  с  низким лбом и глазами навыкате,  с огромной щелью рта и широкими прядями прилизанных волос, закрывавшими уши, напоминало и пса и тигра.

        У всех, кроме короля, головы были обнажены.

        Вельможа,  стоявший  подле  короля,    читал  ему  чтото  вроде  длинной докладной    записки,    которую  тот,  казалось,  слушал  очень  внимательно. Фламандцы перешептывались.

        --  Крест  господень! --  ворчал Копеноль. -- Я  устал стоять.  Неужели здесь нет ни одного стула?

        Рим, сдержанно улыбаясь, ответил отрицательным жестом.

        -- Крест Господень! --  опять  заговорил Копеноль, которому было  очень трудно понижать голос. -- Меня так и подмывает усесться на пол и поджать под себя ноги, по обычаю чулочников, как я это делаю у себя в лавке.

        -- Ни в коем случае, мэтр Жак!

        -- Как, мэтр Гильом? Значит, здесь дозволяется только стоять на ногах?

        -- Или на коленях, -- отрезал Рим.

        Король повысил голос. Они умолкли.

        -- Пятьдесят су за  ливреи наших слуг и  двенадцать ливров за плащи для нашей королевской свиты!  Так!  Так!  Рассыпайте золото бочками!  Вы  с  ума сошли, Оливье?

        Старик  поднял голову. На его шее блеснули золотые раковины цепи ордена Михаила  Архангела. Свет  упал на его  сухой  и  угрюмый профиль.  Он вырвал бумагу из рук Оливье.

        --    Вы    нас  разоряете!  --  крикнул  он,  пробегая  записку    своими ввалившимися глазами. --  Что это такое? На что нам  такой придворный  штат? Два капеллана по десять ливров в месяц каждый и служка в часовне по сто  су! Камер-лакей  по  девяносто ливров в  год! Четыре стольника  по  сто двадцать ливров в год  каждый!  Надсмотрщик за рабочими, огородник,  помощник повара, главный  повар,  хранитель оружия,  два  писца для ведения счетов  по десять ливров в  месяц каждый!  Двое поварят по  восьми  ливров! Конюх  и  его  два помощника по двадцать четыре ливра в месяц! Рассыльный, пирожник,  хлебопек, два  возчика --  по шестьдесят  ливров  в год  каждый! Старший кузнец -- сто двадцать ливров! А казначей -- тысяча двести ливров, а контролер -- пятьсот! Нет,  это безумие! Содержание наших  слуг  разоряет  Францию!  Все богатство Лувра  растает на огне такой расточительности!  Этак нам придется распродать нашу посуду!  И  в будущем  году,  если Бог и пречистая его  Матерь (тут  он приподнял  шляпу)  продлят  нашу  жизнь,  нам  придется  пить  лекарство  из оловянной кружки!

        Король бросил взгляд на серебряный кубок, сверкавший на столе.

        --  Мэтр  Оливье!    --  откашлявшись,  продолжал  он.    --    Правители, поставленные во главе больших владений,  например  короли и  императоры,  не должны  допускать    роскошь  при  своих    дворах,  ибо  отсюда    этот  огонь перебрасывается в провинцию.  Итак,  мэтр  Оливье, запомни это раз навсегда! Наши расходы растут с каждым годом. Это нам не нравится. Как же так? Клянусь Пасхой! До  семьдесят девятого  года они не  превышали  тридцати шести тысяч ливров. В восьмидесятом они достигли сорока трех тысяч шестисот девятнадцати ливров Я отлично помню эти цифры! В восемьдесят первом году шестьдесят шесть тысяч  шестьсот  восемьдесят  ливров,  а в нынешнем году  клянусь душой!  -- дойдет до восьмидесяти тысяч. За четыре года они выросли вдвое! Чудовищно!

        Он замолчал, тяжело дыша, потом запальчиво продолжал:

        --  Я  вижу  вокруг только  людей,  жиреющих  за счет  моей  худобы! Вы высасываете экю из всех моих пор!

        Все  молчали. Это был  один из тех  приливов гнева,  которые  следовало переждать. Король продолжал:

        -- Это  напоминает прошение на латинском  языке, с которым обратилось к нам французское  дворянство,  чтобы мы  снова возложили  на него "бремя" так называемой почетной придворной службы! Это  действительно  бремя!  Бремя, от которого  хребет  трещит!  Вы, государи  мои, уверяете,  что мы не настоящий король,  ибо  царствуем  dapifero  nullo, buticulario  nullo.  [149] Мы  вам покажем, клянусь Пасхой, король мы или нет!

        При    мысли  о  своем  могуществе  король  улыбнулся,  его  раздражение улеглось, и он обратился к фламандцам.

        --    Видите  ли,  милый  Гильом,    все  эти  главные  кравчие,  главные виночерпии, главные камергеры и главные дворецкие не стоят последнего лакея. Запомните  это, милый Копеноль,  от  них нет  никакого проку Они без  всякой