на него внимания; наконец он повернул голову и вдруг выпрямился. Он заметил школяра.

        Жеан приготовился к яростному нападению, но глухой стоял неподвижно; он лишь повернулся к школяру и смотрел на него.

        -- Хо!  Хо! Что ты так печально смотришь  на меня своим  кривым глазом? спросил Жеан.

        Молодой повеса тайком готовил свой самострел.

        --  Квазимодо!  -- крикнул  он. -- Я хочу заменить  твою кличку. Отныне тебя будут называть слепцом!

        Он  выстрелил.  Оперенная  стрела просвистела в воздухе и  вонзилась  в левую  руку горбуна. Квазимодо обратил на это столько же внимания,  как если бы  она  оцарапала  статую  короля  Фарамонда.  Он вытащил стрелу и спокойно переломил ее о  свое толстое  колено. Затем он  бросил,  вернее -- уронил ее обломки. Но  Жеан не успел  выстрелить вторично. Квазимодо,  шумно вздохнув, прыгнул, словно кузнечик, и обрушился на  школяра, латы  которого сплющились от удара о стену.

        И тогда  в этом полумраке,  при  колеблющемся свете  факелов, произошло нечто ужасное.

        Квазимодо схватил левой рукой обе руки Жеана, а  Жеан не  сопротивлялся --  он  чувствовал,  что погиб.  Правой  рукой  горбун  молча,  со  зловещей медлительностью,  стал  снимать  с него один за другим  все его  доспехи  -- шпагу, кинжалы,  шлем,  латы, наручни,  --  словно обезьяна, шелушащая орех. Кусок за куском бросал Квазимодо к своим ногам железную скорлупу школяра.

        Жеан, обезоруженный, раздетый,  слабый и  беспомощный, во  власти  этих страшных  рук, даже не пытался говорить с глухим --  он дерзко  расхохотался ему  в лицо  и, с неустрашимой  беззаботностью шестнадцатилетнего мальчишки, запел песенку, которая в те времена пользовалась известностью:

        Принарядился, похорошел

        Прекрасный город Камбре.

        Его догола Марафен раздел...

        Он не  кончил.  Квазимодо,  вскочив  на  парапет галереи,  одной  рукой схватил школяра за  ноги  и принялся вращать им над  бездной, словно пращей. Затем  раздался звук,  похожий на тот,  который  издает разбившаяся о  стену костяная шкатулка;  сверху  что-то полетело  и  остановилось, зацепившись на трети пути за выступ. Это повисло уже бездыханное тело, согнувшееся пополам, с переломанным хребтом и размозженным черепом.

        Крик ужаса пронесся среди бродяг.

        -- Месть! -- рычал Клопен.

        -- Грабить! -- подхватила толпа. -- На приступ! На приступ!

        А затем  раздался  неистовый рев,  в  котором  слились все  языки,  все наречия,  все  произношения.    Смерть  несчастного  школяра  охватила  толпу пламенем  ярости. Ею  овладели стыд и гнев при мысли, что какойто горбун мог так  долго держать ее в  бездействии перед собором.  Бешеная  злоба  помогла отыскать  лестницы, новые  факелы, и спустя  несколько  минут  растерявшийся Квазимодо  увидел,  как  этот  ужасный муравейник полез  на  приступ  Собора Богоматери. Те, у кого не было лестницы, запаслись узловатыми веревками; те, у  кого не  было веревок, карабкались,  хватаясь за  скульптурные украшения. Одни цеплялись  за рубище других. Не  было никакой возможности противостоять все возраставшему приливу этих ужасных лиц. Свирепые лица пылали  от ярости, землистые  лбы  заливал  пот,  глаза сверкали. Все эти  уроды, все эти  рожи обступили Квазимодо; можно было подумать, что какой-то другой храм выслал на штурм Собора Богоматери своих горгон, псов, свои маски,  своих демонов, свои самые  фантастические изваяния. Они казались слоем живых чудовищ на каменных чудовищах фасада.

        Тем  временем  площадь  вспыхнула    множеством  факелов.  Беспорядочная картина боя, до  сей поры погруженная  во мраке, внезапно озарилась  светом. Соборная  площадь  сверкала  огнями,  бросая  их  отблеск  в  небо.  Костер, разложенный на верхней  площадке,  продолжал полыхать, далеко освещая город. Огромный силуэт  башен четко  выступал над крышами Парижа, образуя  на  этом светлом  фоне широкий  черный  выем. Город, казалось, всколыхнулся.  Со всех сторон    доносился    стонущий    звон  набата.    Бродяги,  рыча,    задыхаясь, богохульствуя,  взбирались наверх,  а  Квазимодо, бессильный  против  такого количества врагов,  дрожа за  жизнь  цыганки и видя,  как все ближе  и ближе подвигаются к его  галерее  разъяренные лица, в  отчаянии  ломая руки, молил небо о чуде.

          V. Келья, в которой Людовик Французский читает часослов

        Читатель,  быть  может, помнит, что за  минуту перед тем, как Квазимодо заметил  в  ночном мраке шайку  бродяг, он, обозревая  с высоты  своей башни Париж, увидел  только один огонек,  светившийся в окне самого верхнего этажа высокого  и  мрачного  здания рядом  с Сент-Антуанскими воротами. Это здание была Бастилия. Этой мерцавшей звездочкой была свеча Людовика XI.

        Король  Людовик  XI  уже  два  дня  провел  в  Париже.  Через  день  он предполагал вновь отбыть в свой укрепленный замок Монтиль-ле-Тур.  Он вообще лишь  редкими и  короткими наездами появлялся  в своем добром городе Париже, находя,  что  в нем  недостаточно  потайных  ходов,  виселиц  и  шотландских стрелков.