--  Братец! -- продолжал лицемер. -- Вы  так добры ко мне и даете такие благие советы, что я постоянно возвращаюсь к вам.

        -- Еще что?

        -- Братец! Вы были совершенно  правы, когда говорили мне: "Жеан!  Жеан! Cessat  doctorum    doctrina,  discipulorum  discipline!  [141].  Жеан,  будь благоразумен,  Жеан,  учись,  Жеан,  не  отлучайся  на  ночь из коллежа  без уважительных  причин и  без разрешения наставника. Не дерись с пикардийцами, noli,  Joannes, verberare  Picardos. He  залеживайся, подобно  безграмотному ослу,  quasi aslnus illiteratus на подстилке. Жеан,  не противься наказанию, которое  угодно будет  наложить на тебя  учителю. Жеан, посещай каждый вечер часовню и пой псалмы, стихи и молитвы  Пречистой деве Марии!" Какие это были превосходные наставления!

        -- Ну и что же?

        -- Брат! Перед вами преступник, грешник, негодяй, развратник, чудовище! Дорогой брат! Жеан все ваши советы  превратил в солому и навоз, он попрал их ногами. Я жестоко за это наказан, и господь бог совершенно прав. Пока у меня были  деньги,  я  кутил,  безумствовал,  вел  разгульную  жизнь!    О,  сколь пленителен разврат с виду и сколь отвратительна и скучна его изнанка! Теперь у меня нет ни  единого  беляка; я продал свою простыню, сорочку и полотенце. Прощай, веселая жизнь! Чудесная свеча потухла, и у меня остался лишь сальный огарок,  чадящий мне в нос. Девчонки меня высмеивают.  Я пью одну воду. Меня терзают угрызения совести и кредиторы.

        -- Вывод? -- спросил архидьякон.

        -- Дражайший брат! Я так хотел бы вернуться к праведной жизни! Я пришел к  вам с  сокрушенным  сердцем. Я  грешник. Я  каюсь.  Я бью  себя  в  грудь кулаками.  Как  вы  были  правы,  когда  хотели,  чтобы  я  получил  степень лиценциата и сделался помощником наставника в коллеже Торши! Теперь я  и сам чувствую, что в этом мое настоящее призвание. Но мои чернила высохли, купить чернила мне не на что; у  меня нет  перьев, купить их мне не на что; у  меня нет  бумаги, у меня  нет  книг, купить их  мне  не  на что.  Мне очень нужно немного денег, я обращаюсь к вам, братец, с сердцем, полным раскаяния.

        -- И это все?

        -- Да, -- ответил школяр. -- Немного денег!

        -- У меня их нет.

        Тут школяр заговорил с серьезным и вместе решительном видом:

        -- В таком случае, братец, хоть мне это и очень прискорбно, но я должен вам сказать, что другие мне делают выгодные предложения.  Вы не желаете дать мне денег? Нет? В таком случае я становлюсь бродягой.

        Произнося  это ужасное слово, он принял позу Аякса, ожидающего, что его поразит молния.

        Архидьякон холодно ответил:

        -- Становись бродягой.

        Жеан отвесил ему низкий поклон и" насвистывая, спустился с монастырской лестницы.

        В  ту минуту, когда он проходил  по монастырскому двору под окном кельи брата, он услыхал, как это  окно распахнулось;  он поднял голову  и увидел в окне строгое лицо архидьякона.

        -- Убирайся к дьяволу! -- крикнул Клод. -- Вот тебе деньги -- больше ты от меня ничего не получишь!

        Кошелек, который бросил Жеану священник, набил школяру  на  лбу большую шишку. Жеан  подобрал  его  и удалился,  раздосадованный  и  в  то  же время довольный, точно собака, которую забросали мозговыми костями.

          III. Да здравствует веселье!

        Читатель, быть может, не  забыл, что часть  Двора чудес была  ограждена древней  стеной, опоясывавшей город, большая часть  башен которой  уже тогда начала  разрушаться. Одну  из  этих  башен  бродяги приспособили  для  своих увеселений.  В нижней зале  помещался кабачок,  а все  прочее размещалось  в верхних этажах. Башня представляла собой самый оживленный, а  следовательно, и самый  отвратительный  уголок царства бродяг. То  был чудовищный,  денно и нощно  гудевший улей. По ночам, когда большинство нищей  братии спало, когда на  грязных фасадах домов,  выходивших на площадь, не оставалось  ни  одного освещенного  окна, когда ни  малейшего  звука не доносилось  из бесчисленных лачуг,    из    муравейников,    кишевших    ворами,    девками,  крадеными    или незаконнорожденными детьми, веселую башню можно было узнать по неумолкавшему в  ней  шуму,  по  багровому свету, струившемуся  из  отдушин, из  окон,  из расщелин потрескавшихся стен, словом, из всех ее пор.

        Итак, подвальный  этаж башни служил кабаком. В него спускались, миновав низкую дверь, по крутой,  словно александрийский стих, лестнице.  Вывеску на двери заменяла  чудовищная мазня,  изображавшая новые  монеты  и  зарезанных цыплят, с шутливой надписью: "Кабачок звонарей по усопшим".

        Однажды  вечером,  когда  со  всех колоколен  Парижа  прозвучал  сигнал тушения  огней, ночная стража, если бы ей дана была возможность проникнуть в страшный Двор  чудес, заметила бы, что в  таверне бродяг шумнее, чем всегда, больше  пьют  и  крепче  сквернословят. Перед  входной дверью,  на  площади, виднелись  кучки  людей,    переговаривавшихся  шепотом,  как  бывает,  когда затевается какое-нибудь важное дело.  Сидя на корточках, оборванцы  точили о камни