а у меня начаты два больших сочинения.

        Священник ударил себя по лбу.  Несмотря на  его напускное  спокойствие, время от времени резкий жест выдавал его внутреннее волнение.

        -- Как ее спасти?

        Гренгуар ответил:

        -- Учитель! Я скажу вам: Lpadelt, что по-турецки означает: "Бог -- наша надежда".

        -- Как ее спасти? -- повторил задумчиво Клод.

        Теперь Гренгуар хлопнул себя по лбу.

        --  Послушайте, учитель! Я одарен воображением.  Я найду выход...  Что, если попросить короля о помиловании?

        -- Людовика Одиннадцатого? О помиловании?

        -- А почему бы нет?

        -- Поди отними кость у тигра!

        Гренгуар принялся измышлять новые способы.

        -- Хорошо, извольте! Угодно вам, я обращусь с заявлением к  повитухам о том, что девушка беременна?

        Это заставило вспыхнуть впалые глаза священника.

        -- Беременна! Негодяй! Разве тебе что-нибудь известно?

        Вид его испугал Гренгуара. Он поспешил ответить:

        -- О нет, только не мне! Наш брак был настоящим foris-maritagium [140]. Я тут ни при чем. Но таким образом можно добиться отсрочки.

        -- Безумие! Позор! Замолчи!

        -- Вы зря горячитесь, --  проворчал Гренгуар.  -- Добились бы отсрочки, вреда  это никому не  принесло бы, а повитухи, бедные женщины, заработали бы сорок парижских денье.

        Священник не слушал его.

        --  А между тем необходимо, чтобы она  вышла оттуда!  --  бормотал  он. Постановление вступит в силу через три дня! Но не будь даже постановления... Квазимодо! У женщин такой извращенный вкус! -- Он повысил  голос: Мэтр Пьер! Я все хорошо обдумал, есть только одно средство спасения.

        -- Какое же? Я больше не вижу ни одного.

        --  Слушайте,  мэтр  Пьер!  Вспомните, что  вы  обязаны  ей  жизнью.  Я откровенно  изложу  вам  мой  план.  Церковь  день и ночь  охраняют.  Оттуда выпускают лишь тех, кого видели входящими. Вы придете. Я провожу вас к  ней. Вы обменяетесь с ней платьем. Она наденет ваш плащ, а вы -- ее юбку.

        -- До сих пор все идет гладко, -- заметил философ. -- А дальше?

        -- А дальше? Она выйдет,  вы останетесь. Вас,  может  быть, повесят, но зато она будет спасена.

        Гренгуар с озабоченным видом почесал у себя за ухом.

        -- Такая мысль мне никогда бы не пришла в голову!

        Открытое  и добродушное  лицо поэта внезапно омрачилось, словно веселый итальянский  пейзаж,  когда  неожиданно  набежавший  порыв  сердитого  ветра нагоняет облака на солнце.

        -- Итак, Гренгуар, что вы скажете об этом плане?

        --  Скажу,  учитель,  что меня повесят  не "может быть", а вне  всякого сомнения.

        -- Это нас не касается.

        -- Черт возьми! -- сказал Гренгуар.

        -- Она спасла вам жизнь. Вы только уплатите долг.

        -- У меня много других долгов, которых я не плачу.

        -- Мэтр Пьер! Это необходимо.

        Архидьякон говорил повелительно.

        --  Послушайте,  отец  Клод!  --  заговорил  оторопевший  поэт.  --  Вы настаиваете,  но вы не правы. Я не вижу, почему я должен дать  себя повесить вместо другого.

        -- Да что вас так привязывает к жизни?

        -- Многое!

        -- Что же именно, позвольте вас спросить?

        -- Что  именно?.. Воздух, небо,  утро, вечер,  сияние  луны, мои добрые приятели  бродяги,    веселые    перебранки    с    девками,    изучение    дивных архитектурных памятников Парижа,  три объемистых сочинения, которые я должен написать,  --  одно из них направлено против епископа и его мельниц. Да мало ли что! Анаксагор говорил,  что  живет на свете, чтоб  любоваться солнцем. И потом,  я  имею счастье  проводить  время  с утра  и  до вечера  в  обществе гениального человека, то есть с самим собой, а это очень приятно.

        --  Пустозвон!  --  пробурчал  архидьякон. -- Скажи, однако,  кто  тебе сохранил эту жизнь, которую ты находишь  очень приятной? Кому ты обязан тем, что дышишь воздухом, что любуешься небом, что еще имеешь возможность  тешить свой  птичий  ум  всякими  бреднями  и  дурачествами?  Где  бы  ты  был  без Эсмеральды? И ты хочешь, чтобы она умерла! Она, благодаря которой ты жив! Ты хочешь  смерти  этого  прелестного,  кроткого,  пленительного создания,  без которого померкнет дневной свет! Еще более  божественного,  чем сам  господь бог!  А  ты, полумудрец-полубезумец, ты,  черновой  набросок чего-то,  нечто вроде  растения,  воображающего,  что  оно  движется  и  мыслит,  ты  будешь пользоваться  жизнью, которую украл у нее, -- жизнью, столь  же бесполезной, как свеча, зажженная  в полдень! Прояви немного  жалости, Гренгуар!  Будь  в свою очередь великодушен. Она показала тебе пример.

        Священник  говорил с жаром. Гренгуар слушал  сначала безучастно,  потом растрогался,  и  наконец  мертвенно-бледное  лицо  его  исказилось гримасой, придавшей ему сходство с новорожденным, у которого схватил живот.

        --  Вы  красноречивы! -- проговорил  он,  отирая  слезу. --  Хорошо!  Я подумаю. Ну и странная  же мысль пришла вам в голову! Впрочем, --  помолчав, продолжал он, --  кто знает?  Может  быть,  они меня и не повесят. Не всегда женится  тот,  кто  обручился.