мертва -- губка  насыщена: в этом мире все было кончено для  отца Клода.  Но знать,  что она  жива, что жив  Феб, это  значило снова отдаться пыткам, потрясениям, сомнениям -- жизни. А Клод устал от пыток.

        Когда он услышал эту новость, он заперся в своей монастырской келье. Он не показывался ни на собраниях капитула, ни на  богослужениях. Он запер свою дверь  для всех, даже для  епископа. В таком заточении  провел он  несколько недель. Предполагали, что он болен. И это была правда.

        Но что  же  делал он  взаперти? С какими  мыслями  боролся  несчастный? Вступил  ли он  в  последний  бой  со  своей  пагубной  страстью?  Строил ли последний, план смерти для нее и гибели для себя?

        Жеан, его любимый брат,  его балованное  дитя,  однажды пришел к дверям его кельи, стучал, заклинал, умолял, называл себя. Клод не впустил его.

        Целые дни проводил он, прижавшись лицом к оконному стеклу.  Из окна ему видна была келья  Эсмеральды; он  часто  видел  ее  с  козочкой,  а иногда с Квазимодо. Он замечал  знаки  внимания, оказываемые  ей жалким  глухим,  его повиновение, его нежность и  покорность  цыганке. Он вспомнил, -- он обладал прекрасной памятью, а память -- это палач ревнивцев, -- как  странно звонарь однажды  вечером глядел на  плясунью. Он вопрошал  себя: что  могло побудить Квазимодо спасти  ее?  Он был  свидетелем  коротких  сцен  между  цыганкой и глухим,  --  издали  их движения,  истолкованные  его страстью, казались ему исполненными нежности. Он не доверял изменчивому  нраву женщин. И он  смутно почувствовал, что в его сердце  закралась ревность, на которую он никогда не считал себя  способным,  -- ревность, заставлявшая  его краснеть  от стыда и унижения. "Пусть бы еще капитан, но он!.." Эта мысль потрясала его.

        Ночи  его были  ужасны.  С  тех  пор как  он  узнал, что  цыганка жива, леденящие мысли о призраке  и могиле,  которые  обступали его в первый день, исчезли, и его снова стала жечь плотская страсть. Он корчился на своем ложе, чувствуя так близко от себя юную смуглянку.

        Еженощно его неистовое воображение  рисовало  ему  Эсмеральду  в позах, заставлявших кипеть его кровь. Он видел ее распростертой на коленях раненого капитана,  с  закрытыми  глазами,  с  обнаженной прелестной грудью,  залитой кровью Феба, в тот блаженный  миг, когда  он запечатлел на ее бледных  губах поцелуй, пламя которого несчастная полумертвая девушка все же ощутила. И вот снова  она,  полураздетая,  в  жестоких  руках заплечных  мастеров,  которые обнажают  и заключают  в  "испанский  сапог" с железным  винтом ее  округлую ножку, ее гибкое  белое колено.  Он видел это словно  выточенное из слоновой кости  колено, выглядывавшее из страшного орудия Тортерю.  Наконец вот она в рубахе,  с веревкой  на  шее,  с  обнаженными плечами, босыми  ногами, почти нагая,  какою  он  видел  ее  в последний  день.  Эти  сладострастные образы заставляли судорожно сжиматься  его кулаки,  и  по спине  у  него  пробегала дрожь.

        В  одну    из    ночей    эти    образы    так    жестоко    распалили    кровь девственника-священника, что он впился  зубами в подушку, затем,  вскочив  с постели и накинув подрясник поверх сорочки, выбежал из кельи со светильником в руке, полураздетый, обезумевший, с горящим взором.

        Он  знал,  где  найти ключ  от Красных  врат,  соединявших монастырь  с собором, а ключ от башенной лестницы, как известно, всегда был при нем.

          VI. Продолжение рассказа о ключе от Красных врат

        В эту ночь  Эсмеральда уснула  в своей келье, забыв  о прошлом,  полная надежд и сладостных мыслей. Она  спала, грезя, как всегда, о Фебе, как вдруг ли  послышался шум. Сон ее был чуток и тревожен, как у птицы. Малейший шорох будил  ее. Она  открыла глаза. Ночь была  темная-темная. Однако она увидела, что кто-то смотрит на  нее в  слуховое окошко. Лампада освещала это видение. Как  только  призрак  заметил, что  Эсмеральда  смотрит  на него,  он  задул светильник. Но девушка успела разглядеть его. Ее веки сомкнулись от ужаса.

        -- О! -- упавшим голосом сказала она. -- Священник!

        Точно при вспышке  молнии, вновь встало перед ней минувшее несчастье, и она, похолодев, упала на постель.

        Минуту  спустя, ощутив прикосновение  к  своему телу, она содрогнулась. Окончательно  проснувшись, она  не  помня  себя  от ярости, приподнялась  на постели.

        Священник скользнул к ней в постель и сжал ее в объятиях.

        Она хотела крикнуть, но не могла.

        -- Уйди прочь, чудовище! Уйди, убийца! -- говорила она дрожащим, низким от гнева и ужаса голосом.

        -- Сжалься, сжалься! -- шептал священник, целуя ее плечи.

        Она  обеими  руками  схватила  его  лысую голову  за  остатки  волос  и старалась отдалить от себя его поцелуи, словно то были ядовитые укусы.

        -- Сжалься! -- повторял несчастный. -- Если бы ты знала, что такое  моя любовь к тебе! Это пламя, расплавленный свинец, тысяча ножей в сердце!

        Он с нечеловеческой силой стиснул ее руки.

        -- Пусти меня! -- вне себя крикнула она. -- Я плюну тебе