времена паперть Собора Богоматери еще не освещалась.

        Давно  уже  пробило  полночь, а  окна  дома  Гонделорье  все  еще  были освещены. Неподвижный и  внимательный, Квазимодо  видел  толпу  движущихся и танцующих теней,  мелькавших на разноцветных  оконных стеклах. Если бы он не был  глухим, то, по  мере того как  утихал шум  засыпающего  Парижа, он  все отчетливей слышал бы шум празднества, смех и музыку в доме Гонделорье.

        Около  часу  пополуночи  приглашенные  стали  разъезжаться.  Квазимодо, скрытый  ночною  тьмой, видел  их всех,  когда они выходили  из  освещенного факелами подъезда. Но капитана среди них не было.

        Грустные  мысли  проносились  в  голове  Квазимодо.  Иногда он,  словно соскучившись, глядел ввысь.  Громадные черные  облака тяжелыми разорванными, дырявыми полотнищами, словно гамаки из  траурного крепа, висели под звездным куполом ночи. Они казались паутиной, вытканной на небесном своде.

        Вдруг он  увидел, как осторожно  распахнулась стеклянная дверь балкона, каменная балюстрада которого выдавалась над  его головой. Хрупкая стеклянная дверь  пропустила  две  фигуры и  бесшумно  закрылась. Это  были  мужчина  и женщина. Квазимодо с трудом узнал в мужчине красавца-офицера, а в женщине -- молодую даму, которая  утром с этого самого балкона приветствовала капитана. На площади было  совсем  темно, а двойная  красная портьера, сомкнувшаяся за ними, едва только  дверь захлопнулась,  не  пропускала на балкон  ни единого луча света.

        Молодой человек  и  молодая  девушка, насколько мог понять  глухой,  не слышавший их слов, были  заняты  приятным разговором.  Девушка, по-видимому, позволила офицеру обвить рукой ее стан, -- но мягко противилась поцелую.

        Квазимодо снизу мог наблюдать эту  сцену, тем более очаровательную, что она не  предназначалась для  посторонних  глаз. Он  с горечью  наблюдал  это счастье, эту  красоту.  Несмотря ни на что, голос природы жил в бедняге; его позвоночник, хотя и  жестоко искривленный, был не менее  чувствителен, чем у всякого  другого.  Он размышлял  о той  горькой участи, какую уготовило  ему провидение;  он  думал  о  том, что женщина,  любовь, страсть  будут  всегда представляться  его  глазам, а сам он  обречен  быть лишь свидетелем  чужого счастья. Но что всего сильнее  его терзало,  что примешивало  к  боли еще  и возмущение,  это  мысль о том, как  страдала  бы цыганка, увидев  эту сцену. Правда, ночь была темная, и Эсмеральда, если она еще не ушла (а он в этом не сомневался), была слишком далеко, чтобы разглядеть на балконе влюбленных; он сам едва мог различить их. Это утешало его.

        Между тем их беседа становилась все оживленней. Дама, казалось, умоляла офицера  не требовать от  нее  большего.  Квазимодо  видел  лишь  молитвенно сложенные руки,  улыбку сквозь  слезы, поднятые к  звездам  глаза  девушки и страстный, устремленный на нее взгляд офицера.

        К  счастью,  ибо сопротивление молодой  девушки  ослабевало,  балконная дверь внезапно распахнулась, и на пороге показалась пожилая дама. Красавица, видимо, была смущена, офицер раздосадован, и все трое вернулись в комнату.

        Минуту  спустя  около  крыльца  зафыркал  конь,  и    блестящий  офицер, закутанный в плащ, проскакал мимо Квазимодо.

        Звонарь  дал ему  повернуть  за угол,  затем с  обезьяньим  проворством побежал за ним, крича:

        -- Эй, капитан!

        Капитан остановился.

        -- Что тебе от меня надо, бездельник? -- спросил он, различив в темноте странную  фигуру,  которая  бежала  к  нему, прихрамывая и  раскачиваясь  из стороны в сторону.

        Квазимодо догнал офицера и смело взял под уздцы его коня.

        -- Следуйте за мной, капитан; тут неподалеку есть кто-то, кому  нужно с вами поговорить.

        --  Клянусь  Магометом,  --  проговорил Феб,  --  я  где-то  видел  эту взъерошенную зловещую птицу! А ну, отпусти повод!

        -- Капитан, -- продолжал глухой, -- вы  не желаете знать, кто вас хочет видеть?

        -- Говорят тебе, отпусти повод! -- в нетерпении повторил капитан. -- Ты чего повис на морде моего скакуна? Ты думаешь, это виселица?

        Но Квазимодо, не собираясь  отпускать повод, пытался повернуть коня. Не понимая, чем объяснить сопротивление капитана, он быстро проговорил:

        --  Идемте, капитан,  вас  ждет  женщина.  --  И с усилием  добавил: -- Женщина, которая вас любит.

        -- Вот шут гороховый!  -- воскликнул капитан. --  Он воображает, что  я должен бегать ко всем женщинам, которые любят меня или говорят, что  любят А вдруг  эта  женщина  похожа на тебя,  сова ты  этакая!  Скажи той,  кто тебя послал, что я женюсь и чтобы она убиралась к черту!

        --  Послушайте!  --  воскликнул Квазимодо,  уверенный,  что он  рассеет сомнение капитана, --  идемте, господин! Ведь вас  зовет цыганка, которую вы знаете!

        Его  слова действительно  произвели сильное  впечатление  на  Феба,  но отнюдь  не  то,  какого ожидал глухой.  Вспомним, что  наш  галантный офицер удалился вместе с  Флер-де-Лис  за  несколько минут  до  того, как Квазимодо вырвал приговоренную