Несчастный звонарь упал на колени у порога и умоляюще сложил свои огромные грубые руки.

        -- Умоляю вас,  --  жалобно проговорил  он, -- продолжайте,  не  гоните меня!

        Боясь  его  огорчить, еще вся дрожа, она опять начала  петь.  Понемногу испуг ее  прошел,  и она  вся отдалась  грустной  и  протяжной мелодии. А он остался на коленях,  со  сложенными,  как для  молитвы, руками,  внимательно вслушиваясь,  еле дыша, не  отрывая  взгляда от  блестящих глаз  Эсмеральды. Казалось, он в них улавливал ее песню.

        И еще раз он подошел к ней, смущенный и робкий.

        -- Послушайте,  -- с  усилием  проговорил он, -- мне надо  вам  кое-что сказать.

        Она  сделала  знак,  что  слушает  его. Он  вздохнул,  полуоткрыл  рот, приготовился говорить, но, взглянув на нее, отрицательно покачал  головой и, закрыв  лицо  руками,  медленно  удалился,  повергнув    цыганку  в    крайнее изумление.

        Между причудливыми фигурами, высеченными на стене собора, была  одна, к которой  он питал  особенное  расположение и с которой  нередко  обменивался ласковым взглядом. Однажды цыганка слышала,  как он говорил ей: "О, почему я не каменный, как ты!"

        Однажды  утром  Эсмеральда,  приблизившись к  краю  кровли,  глядела на площадь  поверх остроконечной  крыши Сен-Жан-ле-Рон. Квазимодо стоял  позади нее.  Он  по  собственному  побуждению  всегда    становился  так,  чтобы  по возможности избавить девушку  от необходимости  видеть  его.  Вдруг  цыганка вздрогнула. Ее  глаза  затуманились восторгом  и слезами, она  опустилась на колени  у  самого  края    крыши  и,  с  тоской  простирая  руки  к  площади, воскликнула:

        -- Феб! Феб! Приди! Приди! Одно слово, одно  только слово, во имя неба! Феб! Феб!

        Ее  голос,  ее  лицо,  ее  умоляющий  жест,    весь  ее  облик  выражали мучительную тревогу потерпевшего крушение человека, который взывает о помощи к плывущему вдали, на солнечном горизонте, лучезарному кораблю.

        Квазимодо,  наклонившись, взглянул  на площадь  и увидел, что предметом этой  нежной  и  страстной  мольбы  был молодой  человек, капитан, блестящий офицер  в  ослепительном мундире и  доспехах; он гарцевал в глубине площади, приветствуя своей украшенной султаном шляпой красивую даму, улыбавшуюся  ему с балкона.  Офицер не  слышал призыва несчастной, он был слишком  далеко  от нее.

        Зато бедный  глухой слышал. Тяжелый,  вздох вырвался из его  груди.  Он отвернулся.  Рыдания душили его; судорожно сжатые кулаки его  вскинулись над головой, а когда  он опустил  руки, то в каждой горсти было по  клоку  рыжих волос.

        Цыганка не обращала  на него никакого  внимания. Заскрежетав зубами, он прошептал:

        -- Проклятье! Так вот каким надо быть! Красивым снаружи!

        А она, стоя на коленях, продолжала в неописуемом возбуждении:

        -- О, вот он  соскочил с коня! Сейчас  он войдет в дом! Феб! Он меня не слышит! Феб! О,  какая злая женщина, она нарочно разговаривает с  ним, чтобы он меня не слышал! Феб! Феб!

        Глухой  смотрел    на    нее.  Эта  пантомима  была  ему    понятна.  Глаз злосчастного  звонаря налился слезами,  но ни одна из них не  скатилась.  Он осторожно  потянул Эсмеральду  за рукав. Она  обернулась. Его лицо  уже было спокойно. Он сказал ей:

        -- Хотите, я схожу за ним?

        Она радостно воскликнула:

        -- О, иди, иди! Спеши! Беги! Скорее! Капитана! Капитана! Приведи его ко мне! Я буду любить тебя!

        Она обнимала его колени. Он горестно покачал головой.

        --  Я сейчас приведу  его, --  сказал он  тихим  голосом и  стал быстро спускаться по лестнице, задыхаясь от рыданий.

        Когда    он  прибежал    на    площадь,  он  увидел    великолепного  коня, привязанного к дверям дома Гонделорье. Капитан уже вошел в дом.

        Он поднял  глаза на крышу собора. Эсмеральда стояла на том же месте,  в той же  позе.  Он печально кивнул ей, затем  прислонился к  одной из тумб  у крыльца дома Гонделорье, решив дождаться выхода капитана.

        В    доме    Гонделорье  справляли    одно  из  тех  празднеств,    которое предшествует свадьбе. Квазимодо видел,  как туда прошло  множество людей, но не  заметил,  чтобы кто-нибудь вышел оттуда. По временам он глядел в сторону собора.  Цыганка стояла неподвижно, как  и  он. Конюх  отвязал коня и увел в конюшню.

        Так провели они весь  день: Квазимодо -- около  тумбы, Эсмеральда -- на крыше собора, Феб, по всей вероятности, -- у ног Флер-де-Лис.

        Наконец  наступила  ночь,  безлунная,  темная  ночь.  Тщетно  Квазимодо пытался разглядеть  Эсмеральду. Вскоре она  уже казалась белеющим в сумерках пятном, но и оно исчезло, -- Все стушевалось, все было окутано мраком.

        Квазимодо видел, как зажглись окна по  всему фасаду дома Гонделорье. Он видел,  как  одно за другим засветились окна  и  в  других домах на площади; видел, как  они погасли все до единого,  ибо он весь вечер простоял на своем посту.  Офицер  все не выходил. Когда последний  прохожий возвратился домой, когда  окна  всех других домов  погасли.  Квазимодо остался  совсем один,  в полном мраке. В те