ее  уцелело лишь одно  чувство -- ее любовь  к капитану. Любовь подобна дереву: она растет  сама собой, глубоко пуская в нас корни, и нередко продолжает зеленеть даже в опустошенном сердце.

        И  вот что необъяснимо: слепая страсть -- самая  упорная.  Она особенно сильна, когда она безрассудна.

        Правда,  Эсмеральда  с  горечью  вспоминала  о  капитане.  Правда,    ее приводило  в  ужас,  что  даже  он вдался в  обман,  что  он  поверил  такой невероятной вещи, что и он приписал удар кинжалом  той, которая отдала бы за него тысячу жизней. Но все  же не следовало судить его слишком  строго. Ведь она созналась в  своем "преступлении"! Ведь она не устояла перед пыткой! Вся вина лежала на ней. Пусть бы она лучше дала вырвать себе ногти, чем вымучить такое признание.  Только  бы  ей один раз  увидеть Феба,  хоть  на  минутку! Достаточно будет слова, взгляда, чтобы разуверить  его, чтобы вернуть его. В этом  она не сомневалась.  Она  старалась  заглушить в себе  воспоминание  о многих  необъяснимых  странностях, о случайном присутствии Феба в тот  день, когда она приносила публичное покаяние, о девушке, с которой он стоял рядом, -- конечно, это была его сестра Такое толкование было опрометчиво, но она им довольствовалась, ей необходимо было верить, что Феб продолжает любить ее, и только ее. Разве он не поклялся ей в этом? Что  могло быть  убедительней для простодушного, доверчивого создания? Да и  все улики в этом деле были скорее против нее, чем против него! Итак, она ждала. Она надеялась.

        Да  и самый  собор,  этот обширный  собор, который, укрывая ее со  всех сторон,  хранил и оберегал  ее жизнь, был могучим  успокоительным  средством Величавые  линии  его  архитектуры,  религиозный  характер  всех  окружавших молодую  девушку  предметов,  благочестивые  и    светлые    мысли,    как    бы источавшиеся всеми порами  этого  камня, помимо ее  воли  действовали на нее благотворно.    Раздававшиеся  в  храме  звуки    дышали  благодатью  и  своею торжественностью    убаюкивали    ее    больную    душу.    Монотонные    возгласы священнослужителей,    ответы  молящихся  священнику,  то  еле  слышные,    то громовые,  гармоничная  вибрация  стекол,  раскаты  органа,  звучавшего, как тысяча труб, три колокольни, жужжавшие, как переполненные  огромными пчелами ульи, -- весь этот оркестр, над которым непрерывно проносилась взлетавшая от толпы  к  колокольне  и от  колокольни  нисходившая к толпе необъятная гамма звуков,  усыплял  ее  память,  ее  воображение, ее  скорбь. Особенно  сильно действовали на нее колокола. Словно некий могучий магнетизм широкими волнами изливался на нее из этих огромных воронок.

        И с  каждой утренней зарей она  становилась  все спокойнее, дышала  все свободнее,  казалась менее  бледной.  По  мере  того  как зарубцовывались ее душевные  раны,  лицо  ее вновь расцветало прелестью и  красотой,  но  более строгой,  более  спокойной,    чем  раньше.  К  ней  возвращались  и  прежние особенности ее характера, даже коечто от ее прежней веселости: ее прелестная гримаска, ее любовь к козочке, ее потребность петь, ее стыдливость. По утрам она старалась одеваться  в  каком-нибудь  укромном уголке своей  келейки  из опасения,  чтобы  ее не  увидел  в оконце  кто-либо  из  обитателей соседних чердаков.

        В  те  минуты,  когда  она не  мечтала  о  Фебе, она  иногда  думала  о Квазимодо. Он был единственным звеном, единственной оставшейся у нее связью, единственным средством  общения  с людьми, со всем  живым. Бедняжка! Она еще более чем Квазимодо была отчуждена от мира. Она не понимала странного друга, которого подарила ей судьба. Часто  она упрекала себя,  что не  испытывает к нему  той благодарности,  которая  заставила бы ее взглянуть на него другими глазами, но она никак не могла привыкнуть к бедному звонарю.  Он был слишком уродлив.

        Она так и не подняла с пола свисток, который он ей дал. Это не помешало Квазимодо время от  времени ее посещать. Она  прилагала все усилия, чтобы не выказывать явно свое отвращение, когда он приносил ей корзинку со снедью или кружку  воды,  но  он всякий раз  замечал,  чего  ей это  стоит,  и печально удалялся.

        Однажды он пришел в ту минуту, когда она ласкала Джали. Некоторое время он  задумчиво  глядел  на эту  очаровательную  сцену. Наконец, покачав своей тяжелой нескладной головой, сказал:

        -- Все мое несчастье в том, что я еще слишком похож на человека. Мне бы хотелось быть животным, вот как эта козочка.

        Она удивленно взглянула на него.

        На этот взгляд он ответил:

        -- О, я-то знаю, почему! -- И ушел.

        В другой раз он  появился на  пороге  ее комнаты (внутрь  он  не входил никогда)  в ту минуту, когда  Эсмеральда пела старинную  испанскую  балладу, слов  которой она  не понимала, но которая  запечатлелась у  нее  в  памяти, потому что цыганки убаюкивали  ее этой  песней, когда она была малюткой. При виде  страшной фигуры, так неожиданно представшей перед нею во время  пения, девушка  остановилась,  невольно    сделав  испуганное  движение.