ее  в келью, служившую убежищем, когда  она почувствовала, как он огромными своими лапами осторожно  развязывает веревку, изранившую  ей руки, она ощутила сотрясение, подобное  тому,  которое  внезапно  среди ночи  пробуждает  путешественника, причалившего к берегу. Так пробудились и ее воспоминания и начали  всплывать перед ней одно за другим. Она поняла, что находится в Соборе Богоматери; она вспомнила, что была вырвана из рук палача, что ее Феб жив, что Феб  разлюбил ее. Когда  эти  две мысли,  из  которых  одна омрачала другую,  одновременно представились несчастной, она  повернулась к  стоявшему перед ней  страшному Квазимодо и сказала:

        -- Зачем вы спасли меня?

        Он напряженно смотрел на нее, как бы пытаясь угадать смысл ее слов. Она повторила вопрос. Тогда он с глубокой печалью взглянул на нее и исчез.

        Она была удивлена.

        Мгновение спустя  он вернулся и  положил к ее  ногам сверток. Это  была одежда, оставленная для  нее  на пороге церкви сердобольными  женщинами. Тут она взглянула на себя,  увидела  свою наготу и покраснела. Жизнь  вступила в свои права.

        По-видимому, Квазимодо почувствовал,  что ей стыдно.  Он  закрыл  своей широкой ладонью глаза и снова удалился, но уже медленными шагами.

        Она поспешила одеться. Это было белое платье  и белое  покрывало одежда послушниц Отель-Дье.

        Едва она успела  одеться, как Квазимодо  вернулся. В  одной руке он нес корзину, а в другой тюфяк.  В корзине была бутылка,  хлеб и кое-какая снедь. Он поставил корзину на землю и сказал:

        -- Кушайте.

        Затем разостлал тюфяк на каменном полу и сказал:

        -- Спите.

        То был его обед и его постель.

        Цыганка,  желая  поблагодарить его,  взглянула на  него,  но  не  могла вымолвить ни слова.  Бедняга  был действительно ужасен. Вздрогнув от страха, она опустила голову.

        Тогда он заговорил:

        --  Я  вас пугаю?  Я очень уродлив, не  правда ли? Но вы не  глядите на меня. Только слушайте. Днем оставайтесь здесь; ночью  можете гулять по всему храму. Но ни днем, ни ночью не покидайте собора. Вы погибнете.  Вас убьют, а я умру!

        Тронутая  его  словами,  она подняла голову, чтобы ответить  ему. Но он исчез.  Она  осталась  одна, размышляя  о странных речах  этого  чудовищного существа, пораженная звуком его голоса, такого грубого и вместе с тем такого нежного.

        Потом она осмотрела  келью.  Это  была  комната около шести  квадратных футов со  слуховым  оконцем  и дверью, выходившей  на  отлогий скат  кровли, выложенной  плоскими  плитками. Водосточные трубы, наподобие звериных  морд, наклонялись  над нею  со  всех  сторон и  вытягивали шеи, чтобы заглянуть  в оконце. За краем крыши виднелись верхушки тысячи труб, из которых поднимался дым всех очагов. Грустное зрелище для  бедной цыганки, найденыша, смертницы, жалкого создания, лишенного отчизны, семьи, крова!

        В эту минуту, когда она особенно остро почувствовала  свое одиночество, чья-то  мохнатая  и бородатая голова  прижалась  к ее рукам и  коленям.  Она вздрогнула,  --  все  ее  теперь пугало.  Но  это  была  бедная ее  козочка, проворная Джали, убежавшая за нею,  когда Квазимодо разогнал стражу Шармолю, и  уже  целый  час  ластившаяся к  ней, тщетно  добиваясь внимания  хозяйки. Цыганка осыпала ее поцелуями.

        -- О Джали! -- говорила она. -- Как я могла забыть о тебе! А ты все еще меня помнишь! О, ты умеешь быть благодарной!

        Словно  какая-то  невидимая рука  приподняла  тяжесть,  давившую ей  на сердце, и долго сдерживаемые слезы  заструились из ее глаз. Она чувствовала, как вместе со слезами уходит и жгучая горечь ее скорби.

        Когда стемнело, ночь  показалась ей такой прекрасной, сияние луны таким кротким, что она вышла на верхнюю галерею, опоясывавшую собор. Внизу под нею безмятежно покоилась земля, и мир осенил душу Эсмеральды.

          III. Глухой

        Проснувшись  на следующее утро, она почувствовала,  что  выспалась. Это удивило  ее.  Она давно уже отвыкла от  сна. Веселый луч восходившего солнца глянул в окошечко и ударил ей прямо в лицо. Одновременно с солнцем в  окошке показалось  нечто  испугавшее  ее:  то  было  лицо  злосчастного  Квазимодо. Невольно она  снова  закрыла глаза.  Напрасно!  Ей казалось, что даже сквозь свои розовые  веки  она видит  уродливую маску,  одноглазую и клыкастую. Она услышала грубый голос, ласково говоривший ей:

        -- Не пугайтесь, я вам друг. Я пришел взглянуть, как вы спите. Ведь вам не будет неприятно, если я приду посмотреть, как  вы спите? Что вам до того, буду  ли я  около вас, когда глаза ваши закрыты? Теперь я уйду. Вот я уже за стеной. Вы можете открыть глаза.

        Еще жалобнее, нежели слова, было выражение,  с  каким он  произнес  их. Тронутая ими, цыганка раскрыла глаза. В оконце никого не было. Она подошла к нему и  увидела бедного горбуна, скорчившегося в покорной  и  жалкой позе  у выступа  стены.  С трудом преодолевая отвращение, которое он ей  внушал, она тихо проговорила:

        -- Подойдите.

        По движению ее губ Квазимодо вообразил, что  она гонит