куклу, и, высоко взнеся ее над своей головой, бросился в храм, крича громовым голосом:

        -- Убежище!

        Все  это  было проделано с такой быстротой, что,  произойди это  ночью, одной вспышки молнии было бы достаточно, чтобы все увидеть.

        --  Убежище! Убежище! -- повторила толпа, и рукоплескания  десяти тысяч рук заставили вспыхнуть счастьем и гордостью единственный глаз Квазимодо.

        Эта неожиданность заставила  осужденную прийти в себя.  Она  разомкнула веки,  взглянула  на  Квазимодо  и  тотчас  же  вновь  их    смежила,  словно испугавшись своего спасителя.

        Шармолю,  палачи, стража  -- все остолбенели.  Действительно,  в стенах Собора Богоматери  приговоренная  была неприкосновенна.  Собор был  надежным приютом. У его порога кончалось всякое человеческое правосудие.

        Квазимодо остановился  под сводом главного портала. Его широкие ступни, казалось, так же прочно  вросли в каменные плиты пола, как тяжелые романские столбы. Его огромная косматая голова уходила в плечи, точно голова льва, под длинной  гривой  которого тоже не видно  шеи.  Он держал трепещущую девушку, повисшую на его грубых руках, словно белая  ткань, держал так бережно, точно боялся разбить  ее  или измять. Казалось, он чувствовал, что это было  нечто хрупкое, изысканное,  драгоценное, созданное не для его рук. Минутами  он не осмеливался  коснуться  ее  даже  дыханием.  И  вдруг  прижимал ее  к  своей угловатой  груди,  как  свою  собственность,  как свое сокровище.  Так  мать прижимает к груди своего ребенка. Взор этого циклопа, обращенный на девушку, то обволакивал ее нежностью, скорбью и жалостью, то вдруг поднимался, полный огня. И тогда женщины смеялись и плакали, толпа неистовствовала от восторга, ибо в эти мгновения Квазимодо воистину был прекрасен. Он был прекрасен, этот сирота, подкидыш, это отребье;  он чувствовал себя величественным и сильным, он глядел в  лицо обществу, которое изгнало  его,  но в дела которого он так властно вмешался; глядел в лицо человеческому правосудию, у которого  вырвал добычу,  всем  этим  тиграм,  которым  оставалось ляскать зубами, приставам, судьям  и  палачам, всему королевскому могуществу,  которое  он,  ничтожный, сломил с помощью всемогущего Бога.

        Это    покровительство,  оказанное    существом    столь  уродливым,    как Квазимодо, существу столь несчастному, как  присужденная к смерти, вызвало в толпе чувство умиления. То были отверженцы природы и общества; стоя на одной ступени, они помогали друг другу.

        Несколько мгновений спустя  торжествующий  Квазимодо  вместе  со  своей ношей внезапно исчез в  соборе. Толпа, всегда любящая отвагу, отыскивала его глазами  под сумрачными  сводами  церкви,  сожалея  о  том,  что предмет  ее восхищения  так  быстро  скрылся. Но  он  снова показался  в  конце  галереи французских королей.  Как безумный, промчался он по галерее, высоко поднимая на    руках  свою    добычу  и    крича:  "Убежище!"  Толпа  вновь  разразилась рукоплесканиями.  Миновав галерею, он опять  исчез в  глубине храма.  Минуту спустя он показался  на верхней площадке,  все так же  стремительно  мчась с цыганкой на руках и крича: "Убежище! ". Толпа рукоплескала. Наконец в третий раз  он появился на верхушке  башни  большого  колокола и оттуда с гордостью показал всему  Парижу  ту,  которую  спас. Громовым  голосом,  который  люди слышали  редко и которого сам он никогда не слыхал,  он трижды прокричал так исступленно, что звук его казалось, достиг облаков:

        -- Убежище! Убежище! Убежище!

        --    Слава!  Слава!  --  отозвалась  толпа,  и  этот  могучий  возглас, докатившись  до другого берега реки,  поразил народ, собравшийся на Гревской площади, и затворницу, не отводившую глаз от виселицы.

          * КНИГА ДЕВЯТАЯ *

          I. Бред

        Клода  Фролло  уже  не  было  в  соборе,  когда  его приемный  сын  так решительно рассек тот роковой узел, которым Клод стянул  цыганку и в который попался сам. Войдя в  ризницу,  он  сорвал с себя  облачение, швырнул его на руки  изумленному  причетнику,  выбежал  через    потайную  дверь  монастыря, приказал лодочнику правого берега Сены  перевезти  себя на другую сторону  и углубился  в холмистые улицы Университетского квартала,  сам не  зная,  куда идет, и встречая на каждом шагу мужчин  и  женщин,  весело спешивших к мосту Сен-Мишель в надежде "поспеть еще вовремя",  чтобы увидеть, как будут вешать колдунью.  Бледный, растерянный, потрясенный, слепой и дикий, подобно ночной птице, вспугнутой и преследуемой среди  бела дня оравой ребят, он не понимал более, где он, что с ним, грезит он или видит все наяву. Он то шел, то бежал наугад,  не  выбирая направления, сворачивая то  в одну,  то в другую улицу, подстегиваемый лишь одной  мыслью  о  Гревской площади, об ужасной  Гревской площади, которую он все время смутно ощущал позади себя.

        Так пробежал  он  вдоль холма св. Женевьевы  и вышел наконец из  города через  Сен-Викторские    ворота.  Он  продолжал  бежать  до  тех  пор,  пока, оглянувшись,  мог  еще видеть башни ограды