Он пошатнулся,  провел  рукой    по  глазам,  взглянул  еще  раз  и  пробормотал проклятие. Черты его лица мучительно исказились.

        -- Так умри же!  -- сказал он сквозь  зубы. -- Никто не будет  обладать тобой!

        Простерши  над    цыганкой    руку,    он    возгласил    строгим    голосом, прозвучавшим, как погребальный звон:

        -- I nunc, anima anceps, et sit tibi Deus misericors! [132]

        То  была  страшная  формула,  которою  обычно заканчивались эти мрачные церемонии. То был условный знак священника палачу.

        Народ упал на колени.

        -- Kyrie eleison! [133] -- запели священники под сводами портала.

        -- Kyrie eleison! -- повторила  толпа приглушенным рокотом, пробежавшим над ней, как зыбь всколыхнувшегося моря.

        -- Amen! [134] -- сказал архидьякон.

        Повернувшись спиной к осужденной, он снова  опустил голову и,  скрестив руки, присоединился  к  процессии священников. Мгновение спустя  и он сам, и крест, и свечи, и ризы  скрылись  под сумрачными  арками собора. Его звучный голос, постепенно замирая вместе с хором, пел скорбный стих:

        -- ...Omnes gurgites tui et fluctus tui super me transierunt [135].

        Стук  алебард  церковной  стражи,  постепенно затихая  в глубине храма, напоминал удары башенных часов, возвещавших смертный час осужденной.

        Врата  Собора Богоматери оставались распахнутыми, позволяя толпе видеть пустой, унылый, траурный, темный и безгласный храм.

        Осужденная  стояла  на  месте,  ожидая,  что  с  ней  будет.    Один  из стражей-жезлоносцев  обратил на нее внимание Жака Шармолю, который  во время описанной    сцены    углубился  в  изучение    барельефа    главного    портала, изображавшего, по  мнению  одних, жертвоприношение Авраама, а  по толкованию других  --  алхимический процесс,  где  ангел символизирует  солнце, вязанка хвороста -- огонь, а Авраам -- мастера.

        Нелегко было оторвать его от этого занятия. Наконец он обернулся, и  по данному им знаку два человека в желтой  одежде -- помощники палача подошли к цыганке, чтобы опять связать ей руки.

        Быть может, перед тем, как подняться на роковую телегу и отправиться  в свой  последний путь, девушку охватило  раздирающее  душу сожаление о жизни. Сухим, воспаленным  взором  окинула она небо,  солнце,  серебристые  облака, разорванные неправильными четырехугольниками и  треугольниками  синего неба, затем взглянула вниз, вокруг  себя, на землю, на толпу, взглянула на дома... И вдруг, в то  время как человек в желтом скручивал  ей локти за спиной, она испустила  потрясающий  вопль,  вопль счастья.  На  балконе,  там,  на  углу площади,  она увидела его, своего друга,  своего  властелина, Феба,  видение другой ее жизни!

        Судья солгал! Священник солгал! Это точно он, она не могла сомневаться. Он стоял, прекрасный, живой, в ослепительном мундире,  с пером на шляпе,  со шпагой на боку!

        -- Феб! -- крикнула она. -- Мой Феб!

        В порыве любви  и  восторга  она хотела  протянуть  к нему дрожащие  от волнения руки, но они были уже связаны.

        И  тогда  она  увидела,  как  капитан нахмурил  брови,  как  прекрасная девушка, опиравшаяся на его руку, взглянула на  него  презрительно и гневно, как затем Феб произнес  несколько слов,  которые она не могла расслышать, и, как оба они исчезли за стеклянной дверью балкона, закрывшейся за ними.

        -- Феб! -- вне себя крикнула она. -- Неужели ты этому поверил?

        Чудовищная  мысль пришла  ей  на ум. Она  вспомнила, что  приговорена к смерти за убийство Феба де Шатопера.

        До  сей поры она  все  выносила. Но  этот последний  удар  был  слишком жесток. Она без чувств упала на мостовую.

        -- Живее отнесите ее в телегу, пора кончать! -- сказал Шармолю.

        Никто  до сих  пор не  приметил  на  галерее среди королевских  статуй, изваянных прямо над стрельчатой аркой портала, странного зрителя, который до этого мгновения  пристально наблюдал  за  всем  происходившим;  он  был  так неподвижен, так далеко  вытянул шею, он  был так безобразен, что если  бы не его лиловокрасное одеяние,  то его можно было бы принять за одно из каменных чудовищ, через пасти  которых  вот уже шестьсот  лет  извергают воду длинные водосточные трубы собора. Зритель этот  не пропустил ни одной подробности из всего,  что происходило перед порталом  Собора  Богоматери.  И  в  первую же минуту,  никем не замеченный,  он туго привязал к  одной из  колонок галереи толстую узловатую веревку, а другой конец свесил на паперть. После  этого он принялся  спокойно глядеть на площадь, посвистывая  по временам,  когда мимо пролетал дрозд.

        Внезапно,  в тот самый миг, когда помощники палача собирались исполнить равнодушно отданный приказ Шармолю, этот человек перескочил через балюстраду галереи,  ногами,  коленями,  руками  обхватил  узловатую веревку  и, словно дождевая капля, скользящая по стеклу, скатился по фасаду собора; с быстротой падающей  с  кровли  кошки он подбежал к двум  помощникам палача,  поверг их наземь  ударом  своих  огромных  кулаков, одной рукой схватил  цыганку,  как ребенок