колдунов, что, я полагаю, их сжигают, даже не зная их имени. С таким же успехом  можно добиться  имени каждого  облака  на  небе.  Но  можете  не беспокоиться, преблагой господь  ведет  им счет. -- Почтенная  дама встала и подошла к окну. --  Боже мой! -- воскликнула она в испуге. -- Вы правы, Феб, действительно,  какая  масса  народу!  Господи,  даже  на  крыши взобрались! Знаете, Феб,  это напоминает мне молодость, приезд короля Карла Седьмого, -- тогда  собралось столько же народу. Не помню, в каком году это было. Когда я вам рассказываю об этом, то вам, не правда ли, кажется, что все это глубокая старина, а  передо  мной воскресает  моя  юность. О, в те времена  народ был красивее, чем  теперь!  Люди  стояли  даже  на зубцах башни  Сент-Антуанских ворот. А позади короля на его же коне сидела королева, и  за их величествами следовали все придворные дамы, также сидя за спинами придворных кавалеров. Я помню, как много  смеялись,  что  рядом с Аманьоном де Гарландом,  человеком очень  низкого  роста, ехал  сир Матфелон, рыцарь-исполин,  перебивший  тьму англичан. Это было дивное зрелище! Торжественное шествие всех дворян Франции с их пламеневшими стягами! У одних были значки на пике, у других -- знамена. Всех-то  я и  не упомню  Сир  де Калан-со  значком;  Жан де  Шатоморан -- со знаменем; сир де Куси -- со знаменем, да таким красивым, какого не было ни у кого, кроме  герцога Бурбонского. Как  грустно думать,  что  все  это было и ничего от этого не осталось!

        Влюбленные не слушали почтенную вдову. Феб снова  облокотился на спинку стула нареченной --  очаровательное  место, откуда взгляд повесы проникал во все отверстия  корсажа  Флер-де-Лис. Ее  косынка  так кстати  распахивалась, предлагая  взору    зрелище    столь  пленительное  и    давая    такой  простор воображению,  что Феб, ослепленный блеском шелковистой  кожи,  говорил себе: "Можно ли любить кого-нибудь, кроме блондинок?"

        Оба молчали.  По временам девушка, бросая на Феба  восхищенный и нежный взор,    поднимала  голову,    и  волосы    их,  освещенные  весенним  солнцем, соприкасались.

        --  Феб!  --  шепотом  сказала  Флер-де-Лис,  --  мы  через  три месяца обвенчаемся. Поклянитесь мне, что вы никого не любите, кроме меня.

        --  Клянусь вам, мой  ангел! --  ответил  Феб; страстность его  взгляда усиливала убедительность  его слов. Может быть,  в эту минуту он и сам верил тому, что говорил.

        Между тем  добрая мать, восхищенная полным  согласием влюбленных, вышла из комнаты  по  каким-то  мелким хозяйственным делам.  Ее  уход так  окрылил предприимчивого капитана,  что его стали обуревать  довольно странные мысли. Флер-де-Лис любила  его, он был с нею помолвлен, они были вдвоем; его  былая склонность к ней снова пробудилась, если и не во всей свежести,  то со  всею страстностью; неужели же  это такое преступление -- отведать хлеба со своего поля  до  того, как он созреет?  Я не уверен в том,  что  именно  эти  мысли проносились  у  него в  голове, но  достоверно  то,  что  Флер-де-Лис  вдруг испугалась выражения его  лица. Она оглянулась  и  тут только  заметила, что матери в комнате нет.

        --  Боже,  как  мне  жарко!  --  охваченная  тревогой,  сказала  она  и покраснела.

        --  В самом деле, -- согласился Феб, -- скоро полдень, солнце печет. Но можно опустить шторы.

        -- Нет! Нет! -- воскликнула бедняжка. -- Напротив, мне хочется подышать чистым воздухом!

        Подобно  лани,  чувствующей  приближение  своры  гончих,    она  встала, подбежала к стеклянной двери, толкнула ее и выбежала на балкон.

        Феб, раздосадованный, последовал за ней.

        Площадь  перед Собором  Богоматери,  на которую, как известно,  выходил балкон,  представляла  в  эту  минуту  зловещее и необычайное  зрелище,  уже по-иному испугавшее робкую Флер-де-Лис.

        Огромная толпа  переполняла  площадь,  заливая  все  прилегающие улицы. Невысокая  ограда  паперти, в  половину человеческого  роста,  не  могла  бы сдержать напор толпы, если бы перед  ней  не стояли  сомкнутым двойным рядом сержанты городской  стражи  и  стрелки  с  пищалями в руках. Благодаря этому частоколу пик  и аркебуз паперть оставалась  свободной. Вход туда  охранялся множеством  вооруженных  алебардщиков  в  епископской ливрее.  Широкие двери собора были закрыты, что представляло контраст с  бесчисленными, выходившими на площадь окнами, распахнутыми  настежь, вплоть до слуховых,  где виднелись головы, напоминавшие груды пушечных ядер в артиллерийском парке.

        Поверхность  этого  моря  людей была  серого,  грязноватого, землистого цвета. Ожидаемое зрелище относилось,  по-видимому, к  разряду  тех,  которые обычно привлекают к себе лишь подонки простонародья. Над этой кучей  женских чепцов и до  отвращения грязных  волос  стоял отвратительный шум. Здесь было больше смеха, чем криков, больше женщин, нежели мужчин.

        Время от времени чей-нибудь пронзительный и возбужденный голос прорезал общий шум.

        -- Эй, Майэ Балиф! Разве ее здесь и повесят?

        --  Дура!  Здесь она будет каяться