пылала. Наконец, быть может  сжалившись надо  мной,  ты перестала  петь,  ты исчезла. Отсвет лучезарного видения постепенно погасал в глазах моих, и слух мой более не улавливал отзвука волшебной музыки.  Тогда, еще более недвижный и беспомощный, нежели  статуя, сброшенная с пьедестала, я склонился на  край подоконника.  Вечерний благовест пробудил меня.  Я поднялся, я бежал,  но -- увы! что-то было низвергнуто  во  мне, чего нельзя  уже было поднять; что-то снизошло на меня, от чего нельзя было спастись бегством.

        Он снова приостановился, потом продолжал:

        -- Да, начиная с этого дня во мне возник человек, которого я в себе  не знал.  Я  пытался  прибегнуть ко  всем  моим обычным  средствам:  монастырю, алтарю, работе,  книгам. Безумие! О, сколь  пустозвонив наука,  когда ты,  в отчаянии,  преисполненный страстей, ищешь  у  нее прибежища!  Знаешь ли  ты, девушка, что вставало  отныне между книгами и  мной?  Ты,  твоя тень,  образ светозарного видения,  возникшего  однажды  передо мной  в пространстве.  Но образ  этот стал уже  иным,  -- темным, зловещим, мрачным, как черный  круг, который неотступно стоит перед глазами  того  неосторожного,  кто пристально взглянул на солнце.

        Не  в  силах  избавиться  от  него,  преследуемый напевом твоей  песни, постоянно видя на моем  молитвеннике твои пляшущие ножки,  постоянно  ощущая ночью  во  сне, как  твое тело касается  моего, я  хотел снова увидеть тебя, дотронуться  до  тебя,  знать,  кто  ты,  убедиться,  соответствуешь  ли  ты идеальному образу, который запечатлелся во мне, а быть может, и затем, чтобы суровой действительностью разбить мою  грезу. Как бы то ни было, я надеялся, что  новое  впечатление  развеет  первое,  а  это  первое  стало  для    меня невыносимо. Я искал  тебя. Я вновь тебя увидел. О горе! Увидев тебя однажды, я хотел тебя  видеть  тысячу  раз, я хотел  тебя видеть всегда.  И  можно ли удержаться на этом адском  склоне? --  я  перестал принадлежать себе. Другой конец  нити,  которую дьявол привязал к моим  крыльям, он прикрепил  к твоей ножке. Я  стал скитаться и бродить  по улицам,  как и ты.  Я поджидал тебя в подъездах, я подстерегал тебя на углах улиц, я выслеживал тебя с высоты моей башни.  Каждый  вечер  я  возвращался  еще  более  завороженный,  еще  более отчаявшийся, еще более околдованный, еще более обезумевший!

        Я знал, кем ты была,  -- египтянка, цыганка, гитана, зингара, --  можно ли было  сомневаться  в колдовстве? Слушай. Я надеялся, что судебный процесс избавит  меня от  порчи. Когда-то  ведьма околдовала Бруно Аста; он приказал сжечь  ее  и  исцелился. Я  знал это.  Я  хотел испробовать это  средство. Я запретил тебе появляться на Соборной площади, надеясь, что забуду тебя, если ты больше не  придешь туда. Но ты  не послушалась. Ты  вернулась. Затем  мне пришла мысль похитить тебя. Однажды ночью  я попытался это сделать. Нас было двое.  Мы уже схватили тебя,  как  вдруг появился этот презренный офицер. Он освободил  тебя  и  этим положил  начало  твоему  несчастью, моему и своему. Наконец, не  зная, что делать и  как поступить, я  донес на  тебя в духовный суд.

        Я  думал,  что исцелюсь, подобно Бруно Асту. Я смутно надеялся и на то, что приговор отдаст тебя в  мои  руки, что в темнице я настигну тебя, что  я буду обладать тобой, что там тебе не удастся ускользнуть от меня, что ты уже достаточно  времени  владела мною, а  теперь я овладею тобой.  Когда творишь зло, твори его до  конца. Безумие останавливаться на полпути! В чрезмерности греха  таится  исступленное счастье.  Священник и  колдунья могут  слиться в наслажденье на охапке соломы и в темнице!

        И  вот я донес  на тебя. Именно тогда-то я  и  пугал тебя при встречах. Заговор,  который я умышлял против  тебя, гроза, которую  я собрал над твоей головой, давала о себе знать угрозами и  вспышками. Однако я все еще медлил. Мой план был ужасен, и это заставляло меня отступать.

        Быть может, я отказался бы  от него, быть может,  моя  чудовищная мысль погибла  бы  в  моем мозгу, не  дав плода. Мне казалось, что только от  меня зависело продлить или  прервать это  судебное  дело. Но  каждая дурная мысль настойчиво требует  своего  воплощения.  И  в  том,  в  чем  я  мыслил  себя всемогущим, рок оказался сильнее меня. Увы! Этот рок овладел тобою и  бросил тебя  под  ужасные  колеса  машины,  которую я коварно изготовил!  Слушай. Я подхожу к концу.

        Однажды  -- в такой же солнечный день -- мимо меня проходит человек, он произносит твое имя и смеется, и в глазах его горит вожделение. Проклятие! Я последовал за ним. Что было дальше, ты знаешь.

        Он умолк.

        Молодая девушка могла лишь вымолвить:

        -- О мой Феб!

        -- Не произноси этого имени! -- воскликнул священник,  сжав ей руку. -- О  несчастные! Это имя сгубило  нас  всех! Или, вернее, мы все погубили друг друга вследствие необъяснимой игры рока! Ты  страдаешь,  не правда  ли! Тебе холодно,  мгла слепит  тебя, тебя окружают  стены темницы? Но, может быть, в глубине твоей души  еще теплится