-- Слушай, -- вымолвил наконец священник, и необычайный покой  снизошел на  него.  --  Ты все узнаешь.  Я  скажу  тебе  то,  в  чем  до сих пор едва осмеливался признаваться  самому себе,  украдкой вопрошая свою совесть  в те безмолвные ночные часы, когда мрак так глубок, что, кажется, сам  бог уже не может видеть нас. Слушай! До встречи с тобой я был счастлив, девушка!..

        -- И я! -- прошептала она еле слышно.

        --  Не прерывай меня! Да, я был  счастлив, по крайней мере я  мнил себя счастливым.  Я  был  невинен,  душа  моя  была  полна  хрустальной  чистоты. Надменнее, лучезарнее, чем у всех, сияло чело мое! Священнослужители учились у меня целомудрию, ученые  -- науке. Да, наука была для меня всем.  Она была мне  сестрой,  и ни в  ком другом я  не нуждался. Лишь с  годами  иные мысли овладели  мной.  Не  раз,  когда  мимо  меня проходила  женщина,  моя  плоть возмущалась.  Эта власть  пола,  власть  крови, которую  я, безумный  юноша, считал в себе навек  подавленной, не  раз судорожным усилием натягивала цепь железных обетов, приковавших меня, несчастного, к холодным плитам алтаря. Но пост, молитва, занятия, умерщвление плоти сделали мою душу владычицей  тела. Я избегал  женщин. К тому же стоило мне раскрыть книгу,  как весь угар  моих помыслов рассеивался перед величием науки. Текли минуты, и я чувствовал, как куда-то вдаль  отступает земное и плотское, и я вновь обретал мир, чистоту и покой перед  безмятежным сиянием  вечной истины. Пока  дьявол  искушал  меня смутными видениями,  проходившими перед  моими  глазами  то в  храме,  то на улице,  то в лугах, они лишь мельком возникали в моих сновидениях, и я легко побеждал  их.  Увы,  если  ныне  я сражен, то  в этом повинен бог,  который, сотворив человека и дьявола, не одарил их равной силой. Слушай. Однажды...

        Тут священник остановился,  и узница услышала  хриплые, тяжкие  вздохи, вырывавшиеся из его груди.

        Он продолжал:

        -- ...однажды я стоял облокотившись на подоконник в моей келье... Какую же это книгу читал я тогда? О, все это словно вихрь в моей голове!  Я читал. Окна моей кельи  выходили на площадь. Вдруг слышу  звуки бубна. Досадуя, что меня  потревожили в моей задумчивости,  я  взглянул  на площадь. То,  что  я увидел,  видели и другие, не только я, а между тем  зрелище это было создано не для глаз человека. Там, в середине площади, -- был полдень, солнце стояло высоко, -- плясала девушка. Создание столь дивной красоты, что бог предпочел бы ее пресвятой деве и избрал бы матерью своей, он бы пожелал быть рожденным ею,  если  бы  она жила, когда он воплотился  в человека! У нее  были черные блестящие  глаза,  в  темных  ее    волосах,  когда  их  пронизывало  солнце, загорались золотые  нити. В стремительной пляске  нельзя  было  различить ее ножек, -- они мелькали, как спицы быстро  вертящегося колеса. Вокруг головы, в черных ее  косах сверкали  на солнце металлические  бляхи, словно звездной короной  осенявшие ее лоб. Ее синее  платье, усеянное блестками,  искрилось, словно  пронизанная мириадами  золотых точек летняя ночь.  Ее гибкие смуглые руки сплетались и  вновь расплетались  вокруг  ее стана,  словно  два шарфа. Линии ее тела были дивно прекрасны! О блистающий образ, чье сияние не меркло даже в свете солнечных лучей! Девушка,  то  была ты! Изумленный, опьяненный, очарованный, я дал себе волю глядеть на  тебя. Я  до тех пор глядел на тебя, пока внезапно не дрогнул от ужаса: я почувствовал себя во власти чар!

        У  священника  прервалось  дыхание,  и  он на  мгновение  умолк.  Затем продолжал:

        -- Уже наполовину околдованный, я пытался найти опору, чтобы удержаться в своем падении. Я припомнил ковы,  которые  Сатана уже когда-то строил мне. Создание, представшее очам моим, было так  сверхчеловечески  прекрасно,  что могло  быть послано  лишь небом или адом. Она не была обыкновенной девушкой, созданной из  персти земной  и скудно  освещенной  изнутри  мерцающим  лучом женской души. То был ангел! Но  ангел  мрака, сотканный из пламени, а не  из света.  В ту минуту, как я это  подумал,  я  увидел близ  тебя козу, --  это бесовское животное, усмехаясь, глядело на меня. При свете полуденного солнца ее  рожки казались огненными. Тогда  я понял, что это дьявольская западня, и уже не сомневался, что ты  послана адом  и  послана на мою погибель.  Так  я думал.

        Тут священник взглянул в лицо узницы и холодно добавил:

        -- Так я думаю и теперь. А между тем чары малопомалу начинали оказывать на меня действие, твоя пляска кружила мне голову; я ощущал, как таинственная порча проникала в  меня. Все, что  должно было бодрствовать, засыпало в душе моей, и, подобно  людям,  замерзающим в снегах, я находил наслаждение в том, чтобы поддаваться этой дреме. Внезапно ты запела. Что мне оставалось делать, несчастному! Твое пение было еще пленительней твоей пляски. Я хотел  бежать. Невозможно. Я был  пригвожден, я врос в землю. Мне казалось, что мрамор плит доходит мне до колен. Пришлось остаться до конца. Ноги мои оледенели, голова