капитан,  казалось неопровержимо доказанным, и цыганка, эта  восхитительная плясунья, столько раз пленявшая  прохожих своей грацией, преобразилась в ужасающего вампира.

        Но  сама она  не  подавала ни  малейшего  признака  жизни.  Ни  изящные движения Джали, ни угрозы судей, ни глухие  проклятия слушателей -- ничто не доходило до нее.

        Чтобы привести  ее в  себя, сержанту пришлось грубо  встряхнуть  ее,  а председателю торжественно возвысить голос:

        --  Девушка! Вы принадлежите к цыганскому  племени,  посвятившему  себя чародейству.  В  сообществе  с заколдованной козой,  прикосновенной  к  сему судебному  делу, вы в ночь на двадцать девятое число прошлого марта  месяца, при содействии адских" сил,  с  помощью чар и тайных способов убили, заколов кинжалом,  капитана королевских стрелков Феба де Шатопера. Продолжаете ли вы это отрицать?

        -- О ужас! -- воскликнула девушка, закрывая лицо руками. -- Мой Феб! О! Это ад!

        -- Продолжаете вы это отрицать? -- холодно переспросил председатель.

        -- Да, отрицаю! -- твердо сказала она и, сверкая глазами, встала.

        Председатель поставил вопрос ребром.

        --  В таком случае, как  вы  объясните  факты, свидетельствующие против вас?

        Она ответила прерывающимся голосом:

        --  Я  уже сказала. Я не знаю.  Это священник. Священник, которого я не знаю. Тот адский священник, который преследует меня!

        -- Правильно, -- подтвердил судья, -- монах-привидение.

        -- О господин! Сжальтесь! Я бедная девушка...

        -- Цыганка, -- добавил судья.

        Тут елейным голосом заговорил Жак Шармолю:

        -- Ввиду прискорбного  запирательства подсудимой я предлагаю  применить пытку.

        -- Предложение принято, -- ответил председатель.

        Несчастная  содрогнулась.  Однако по  приказанию  стражей,  вооруженных бердышами, она  встала и  довольно твердой  поступью,  предшествуемая  Жаком Шармолю  и  членами  духовного  суда,    направилась    между    двумя    рядами алебардщиков к дверце. Дверца внезапно распахнулась и столь же быстро за ней захлопнулась,  что    произвело    на    опечаленного    Гренгуара    впечатление отвратительной пасти, поглотившей цыганку.

        Когда  она исчезла, в  зале  послышалось  жалобное блеяние.  То плакала козочка.

        Заседание было приостановлено. Один из советников заметил,  что господа судьи  устали,  а ждать  окончания  пытки  слишком  долго,  но  председатель возразил, что судья должен уметь жертвовать собой во имя долга.

        -- Строптивая, мерзкая  девка!  -- проворчал  какойто  старый судья. -- Заставляет себя пытать, когда мы еще не поужинали.

          II. Продолжение главы об экю, превратившемся в сухой лист

        Поднявшись и снова спустившись по  нескольким  лестницам, выходившим  в какие-то коридоры,  до  того темные,  что даже среди бела  дня в  них горели лампы, Эсмеральда,  окруженная  мрачным  конвоем, попала наконец  в какую-то комнату  зловещего  вида, куда  ее втолкнула  стража.  Эта  круглая  комната помещалась в нижнем этаже одной из тех массивных башен, которые еще и в наши дни    пробиваются    сквозь  пласт    современных    построек  нового    Парижа, прикрывающих  собой  старый город.  В  этом  склепе  не  было  ни  окон,  ни какого-либо  иного  отверстия, кроме  входа  --  низкой, кованой,  громадной железной двери. Света,  впрочем, в нем казалось  достаточно: в  толще  стены была  выложена печь; в  ней  горел  яркий  огонь, наполняя  склеп  багровыми отсветами, в которых  словно  таял язычок  свечи, стоявшей в  углу. Железная решетка,  закрывавшая  печь, была поднята.  Над устьем пламеневшего в темной стене отверстия виднелись только нижние концы ее прутьев, словно ряд черных, острых и  редко расставленных зубов,  что придавало горну  сходство с пастью сказочного  дракона,  извергающего  пламя. При  свете  этого  огня  пленница увидела вокруг себя ужасные орудия,  употребление которых было ей непонятно. Посредине  комнаты, почти на полу, находился кожаный тюфяк, а над ним ремень с пряжкой, прикрепленной  к медному кольцу, которое держал в зубах изваянный в  центре  свода  курносый урод.  Тиски,  клещи,  широкие треугольные  ножи, брошенные как попало, загромождали  внутренность  горна и  накалялись там на пылавших углях. Куда ни падал кровавый отблеск печи, всюду  он освещал груды жутких предметов, заполнявших склеп.

        Эта преисподняя называлась просто "пыточной комнатой".

        На тюфяке в небрежной позе сидел Пьера Тортерю  -- присяжный палач. Его помощники, два карлика с квадратными лицами, в кожаных фартуках и в холщовых штанах, поворачивали раскалившееся на углях железо.

        Бедная  девушка напрасно крепилась.  Когда она попала в эту комнату, ее охватил ужас.

        Стража  дворцового  судьи встала по одну  сторону, священники духовного суда -- по другую. Писец, чернильница и стол находились в углу.

        Жак Шармолю со слащавой улыбкой приблизился к цыганке.

        --  Милое  дитя  мое!  --  сказал  он. -- Итак, вы  все еще продолжаете отпираться?

        -- Да, -- упавшим голосом ответила она.

        --