человек. -- Болтают, будто судят какую-то    женщину,  убившую  военного.  Кажется,  здесь  не  обошлось    без колдовства; епископ  и  духовный  суд  вмешались  в  это дело, и  мой  брат, архидьякон Жозасский, не выходит  оттуда. Я хотел было потолковать с ним, но никак  не мог к нему пробраться, такая там толпа. Это очень досадно,  потому что мне нужны деньги.

        -- Увы, сударь, -- отвечал Гренгуар, -- я  охотно одолжил бы вам денег, но если карманы моих штанов и прорваны, то отнюдь не от тяжести монет.

        Он не  осмелился  сказать молодому  человеку, что  знаком  с его братом архидьяконом, к которому после встречи в соборе он так и не  заглядывал; эта небрежность смущала его.

        Школяр    пошел    своим    путем,    а    Гренгуар  последовал  за  толпой, поднимавшейся по  лестнице  в залу суда. Он был того  мнения,  что ничто так хорошо  не разгоняет  печали, как  зрелище уголовного  судопроизводства,  -- настолько потешна  глупость, обычно  проявляемая судьями.  Толпа,  к которой присоединился Гренгуар, несмотря на сутолоку,  продвигалась вперед, соблюдая тишину.  После  долгого  и  нудного пути  по  длинному сумрачному  коридору, извивавшемуся  по  дворцу, словно  пищеварительный  канал  этого  старинного здания, он добрался наконец до  низенькой двери, ведущей в залу, которую  он благодаря  своему высокому росту  мог рассмотреть поверх голов волновавшейся толпы.

        В  обширной зале  стоял  полумрак,  отчего  она казалась  еще обширнее. Вечерело;  высокие стрельчатые окна пропускали слабый луч света, который гас прежде чем достигал свода, представлявшего собой громадную решетку из резных балок,  покрытых тысячью  украшений, которые,  казалось, шевелились во тьме. Кое-где на  столах уже  были  зажжены свечи,  озарявшие низко склоненные над бумагами головы протоколистов. Переднюю  часть залы заполняла толпа; направо и налево за столами  сидели судейские  чины, а в глубине, на  возвышении,  с неподвижными  и  зловещими  лицами; множество судей,  последние ряды которых терялись во мраке. Стены были усеяны бесчисленными изображениями королевских лилий. Над головами  судей можно было различить  большое распятие, а всюду в зале --  копья и алебарды, на остриях которых пламя свечей зажигало огненные точки.

        --  Сударь! -- спросил у одного из  своих соседей Гренгуар. --  Кто эти господа, расположившиеся там, словно прелаты на церковном соборе?

        -- Направо --  советники  судебной палаты, --  ответил тот, -- а налево советники следственной камеры; низшие чины -- в черном, высшие -- в красном.

        -- А  кто это сидит выше  всех, вон тот красный толстяк, что обливается потом?

        -- Это сам председатель.

        -- А те бараны позади него? --  продолжал спрашивать Гренгуар, который, как мы  уже  упоминали,  недолюбливал  судейское  сословие. Быть  может, это объяснялось той  злобой,  какую он  питал к  Дворцу  правосудия  со  времени постигшей его неудачи на драматическом поприще.

        -- А это все докладчики королевской палаты.

        -- А впереди него, вот этот кабан?

        -- Это протоколист королевского суда.

        -- А направо, этот крокодил?

        -- Филипп Лелье -- чрезвычайный королевский прокурор.

        -- А налево, вон тот черный жирный кот?

        -- Жак  Шармолю,  королевский  прокурор  духовного суда,  и члены этого суда.

        --  Еще один вопрос, сударь, -- сказал Гренгуар. -- Что же делают здесь все эти почтенные господа?

        -- Судят.

        -- Судят? Но кого же? Я не вижу подсудимого.

        -- Сударь, это женщина. Вы не можете ее видеть. Она сидит к нам спиной, и толпа заслоняет ее. Глядите, она вот там, где стража с бердышами.

        -- Кто же эта женщина? Вы не знаете, как ее зовут?

        --  Нет,  сударь.  Я  сам только  что пришел. Думаю, что  дело  идет  о колдовстве, потому что здесь присутствуют члены духовного суда.

        -- Итак,  --  сказал  наш философ, -- мы  сейчас  увидим,  как все  эти судейские мантии будут пожирать  человечье мясо. Что ж,  это зрелище не хуже всякого другого!

        --  А  вы не находите, сударь, -- спросил сосед, -- что у Жака  Шармолю весьма кроткий вид?

        -- Гм! Я  не  доверяю кротости,  у которой вдавленные  ноздри  и тонкие губы, -- ответил Гренгуар.

        Окружающие      заставили    собеседников    умолкнуть.    Давалось    важное свидетельское показание.

        --  Государи мои!  --  повествовала,  стоя посреди  залы,  старуха,  на которой было накручено столько тряпья,  что вся она казалась ходячим ворохом лохмотьев -- Государи мои! Все, что я расскажу, так же верно,  как верно то, что я  зовусь  Фалурдель, что  сорок лет я живу  в доме на мосту Сен-Мишель, против Тасен-Кайяра, красильщика, дом  которого стоит против течения реки, и что я аккуратно плачу пошлины, подати и налоги. Теперь я жалкая  старуха,  а когда-то была красавицейдевкой, государи мои! Так вот, давненько уж мне люди говорили:  "Фалурдель,  не  крути допоздна прялку  по вечерам, дьявол  любит расчесывать своими рогами  кудель у старух. Известно, что  монах-привидение, который в  прошлом  году показался