как я люблю вас. Пусть этот долговязый  дьявол Нептун подденет меня на свои вилы, если я  не  сделаю вас счастливейшей  женщиной.  У нас  будет  где-нибудь  хорошенькая квартирка. Я заставлю моих стрелков гарцевать под вашими окнами. Они все конные и за пояс заткнут стрелков капитана  Миньона.  Среди них  есть  копейщики,  лучники  и пищальники.  Я  поведу вас ria  большой  смотр близ  Рюлли. Это великолепное зрелище.  Восемьдесят  тысяч  человек  в  строю; тридцать  тысяч  белых лат, панцирей  и  кольчуг;  стяги шестидесяти  семи  цехов,  знамена  парламента, счетной палаты, казначейства,  монетного двора; словом, вся чертова свита! Я покажу вам львов королевского  дворца -- это хищные звери. Все женщины любят такие зрелища.

        Девушка, упиваясь  звуками его  голоса, мечтала, не  вникая в смысл его слов.

        --  О!  Как  вы  будете  счастливы!  --  продолжал  капитан,  незаметно расстегивая пояс цыганки.

        -- Что вы делаете? -- воскликнула она. Этот переход к "предосудительным действиям" развеял ее грезы.

        -- Ничего, -- ответил Феб. -- Я говорю  только, что, когда вы будете со мной, вам придется расстаться с этим нелепым уличным нарядом.

        -- Когда я буду с тобой, мой Феб! -- с нежностью прошептала девушка.

        Потом она опять задумалась и умолкла.

        Капитан, ободренный ее кротостью, обнял ее стан, -- она не противилась; тогда он принялся потихоньку  расшнуровывать  ее  корсаж  и  привел  в такой беспорядок ее  шейную косынку, что взору задыхавшегося архидьякона предстало выступившее  из  кисеи дивное плечико цыганки, округлое  и  смуглое,  словно луна, поднимающаяся из тумана на горизонте.

        Девушка  не  мешала  Фебу.  Казалось,  она  ничего  не  замечала.  Взор предприимчивого капитана сверкал.

        Вдруг она обернулась к нему.

        --  Феб! -- сказала  она с выражением бесконечной любви.  -- Научи меня своей вере.

        -- Моей вере! -- воскликнул, разразившись хохотом, капитан. --  Чтобы я научил тебя моей вере! Гром и молния! Да на что тебе понадобилась моя вера?

        -- Чтобы мы могли обвенчаться, -- сказала она.

        На    лице    капитана    изобразилась    смесь  изумления,  пренебрежения, беспечности и сладострастия.

        -- Вот как? -- проговорил он. -- А разве мы собираемся венчаться?

        Цыганка побледнела и грустно склонила головку.

        -- Прелесть моя!  -- нежно продолжал Феб.  -- Все это глупости!  Велика важность  венчание!  Разве люди больше  любят  друг друга, если их  посыплют латынью в поповской лавочке?

        Продолжая  говорить  с  ней самым  сладким голосом,  он  совсем  близко придвинулся  к  цыганке, его ласковые руки вновь обвили  ее  тонкий,  гибкий стан.  Взор его  разгорался с каждой минутой, и все говорило о том, что  для Феба наступило мгновение, когда даже  сам Юпитер совершает немало глупостей, и добряку Гомеру приходится звать себе на помощь облако.

        Отец  Клод  видел все. Дверка была  сколочена из неплотно сбитых гнилых бочоночных дощечек, и его взгляд, подобный взгляду хищной  птицы, проникал в широкие щели. Смуглый широкоплечий священник, обреченный доселе  на  суровое монастырское воздержание, трепетал и  кипел перед этой ночной сценой любви и наслаждения.  Зрелище  прелестной  юной  полураздетой девушки,  отданной  во власть  пылкого  молодого  мужчины,  вливало  расплавленный  свинец  в  жилы священника.    Он  испытывал    неведомые    прежде    чувства.    Его  взор    со сладострастной  ревностью  впивался  во  все, что обнажала  каждая отколотая булавка. Тот,  кто  в  эту минуту  увидел  бы лицо несчастного, приникшее  к источенным червями доскам, подумал бы,  что перед ним тигр, смотрящий сквозь прутья клетки на шакала, который терзает газель. Его зрачки горели в дверных щелях, как свечи.

        Внезапно, быстрым движением, Феб сдернул шейную косынку цыганки. Бедная девушка сидела все еще задумавшись, с побледневшим личиком, но тут она вдруг словно пробудилась  от  сна.  Быстро  отодвинулась  она  от  предприимчивого капитана  и,  взглянув  на    свои  обнаженные    плечи  и  грудь,  смущенная, раскрасневшаяся, онемевшая от  стыда, скрестила  на  груди прекрасные  руки, чтобы прикрыть  наготу.  Если бы не горевший на  ее щеках румянец, то  в эту минуту  ее  можно  было  бы  принять  за    безмолвную,  неподвижную    статую Целомудрия. Глаза ее были опущены.

        Между  тем,  сдернув  косынку,    капитан  открыл  таинственный  амулет, спрятанный у нее на груди.

        --  Что  это  такое?  --  спросил он, воспользовавшись предлогом, чтобы вновь приблизиться к прелестному созданию, которое он вспугнул.

        -- Не троньте! -- воскликнула она. -- Это мой хранитель. Он поможет мне найти  моих  родных,  если только  я  буду  этого достойна.  Оставьте  меня, господин  капитан! Моя  мать! Моя бедная матушка! Моя  мать!  Где ты? Помоги мне! Сжальтесь, господин Феб! Отдайте косынку!

        Феб отступил и холодно ответил:

        -- Сударыня! Теперь я отлично вижу, что вы меня не любите!

        --  Я не люблю тебя! --  воскликнула бедняжка и,  прильнув к  капитану, заставила