-- О, не презирайте меня,  монсеньер Феб! -- не поднимая глаз, говорила девушка. -- Я чувствую, что поступаю очень дурно.

        --    Презирать    вас,    прелестное    дитя!    --    отвечал  капитан    со снисходительной и учтивой галантностью. -- Вас презирать? Черт возьми, но за что же?

        -- За то, что я пришла сюда.

        -- На этот  счет, моя красавица, я держусь другого мнения. Мне нужно не презирать вас, а ненавидеть.

        Девушка испуганно взглянула на него.

        -- Ненавидеть? Что же я сделала?

        -- Вы слишком долго заставили себя упрашивать.

        -- Ах, это потому, что я боялась нарушить обет! -- ответила она. -- Мне теперь  не найти  моих родителей, талисман потеряет свою силу. Но что мне до того? Зачем мне теперь мать и отец?

        И она  подняла  на  капитана  свои большие  черные  глаза,  увлажненные радостью и нежностью.

        -- Черт меня побери, я ничего не понимаю! -- воскликнул капитан.

        Некоторое время Эсмеральда молчала, потом слеза  скатилась с ее ресниц, с уст ее слетел вздох, и она промолвила:

        -- О монсеньер, я люблю вас!

        Девушку    овевало  благоухание    такой    невинности,    обаяние    такого целомудрия,  что  Феб чувствовал себя  неловко  в ее присутствии.  Эти слова придали ему отваги.

        -- Вы  любите меня! --  восторженно воскликнул он  и  обнял  цыганку за талию. Он только этого и ждал.

        Священник нащупал  концом пальца острие кинжала, спрятанного у  него на груди.

        -- Феб! -- продолжала  цыганка, мягким движением отводя от  себя цепкие руки капитана. -- Вы добры, вы великодушны, вы прекрасны. Вы меня спасли, -- меня, бедную, безвестную цыганку. Уже  давно  мечтаю  я  об офицере, который спас бы  мне  жизнь. Это о вас мечтала  я, еще не зная вас, мой Феб. У героя моей мечты такой же красивый  мундир,  такой же  благородный вид и такая  же шпага.  Ваше  имя --  Феб.  Это чудное имя. Я люблю ваше имя,  я люблю  вашу шпагу. Выньте ее из ножен, Феб, я хочу на нее посмотреть.

        -- Дитя! -- воскликнул капитан и, улыбаясь, обнажил шпагу.

        Цыганка взглянула на рукоятку, на лезвие, с очаровательным любопытством исследовала вензель, вырезанный на эфесе, и поцеловала шпагу, сказав ей:

        -- Ты шпага храбреца. Я люблю твоего хозяина.

        Феб  воспользовался случаем, чтобы запечатлеть поцелуй на ее прелестной шейке, что  заставило  девушку, пунцовую,  словно вишня, быстро выпрямиться. Священник во мраке заскрежетал зубами.

        -- Феб! -- сказала она. --  Не мешайте мне,  я  хочу с вами поговорить. Пройдитесь немного, чтобы я  могла вас увидеть во весь рост и услышать  звон ваших шпор. Какой вы красивый!

        Капитан в угоду ей поднялся и, самодовольно улыбаясь, пожурил ее:

        --  Ну  можно  ли быть таким ребенком? А  кстати, прелесть моя, вы меня видели когда-нибудь в парадном мундире?

        -- К сожалению, нет! -- отвечала она.

        -- Вот это действительно красиво!

        Феб опять сел около нее, но гораздо ближе, чем прежде.

        -- Послушайте, дорогая моя...

        Цыганка ребячливым жестом, исполненным шаловливости,  грации и веселья, несколько раз слегка ударила его по губам своей прелестной ручкой.

        -- Нет, нет,  я  не буду вас слушать.  Вы меня любите? Я хочу, чтобы вы мне сказали, любите ли вы меня.

        -- Люблю ли я тебя, ангел моей жизни! -- воскликнул  капитан, преклонив колено. -- Мое тело, кровь моя, моя душа -- все  твое, все для тебя. Я люблю тебя и никогда, кроме тебя, никого не любил.

        Капитану  столько  раз доводилось повторять эту фразу  при  подобных же обстоятельствах, что он выпалил ее единым духом, не позабыв ни одного слова. Услышав  это  страстное  признание,  цыганка  подняла  к  грязному  потолку, заменявшему небо, взор, полный райского блаженства.

        -- Ах! -- прошептала она. -- Как хорошо было бы сейчас умереть!

        Феб  же  нашел, что лучше сорвать  у нее  еще один поцелуй, чем подверг новой пытке несчастного архидьякона.

        --  Умереть!  -- воскликнул  влюбленный капитан. --  Что  вы  говорите, прекрасный  мой  ангел!  Теперь-то и надо жить, клянусь Юпитером!  Умереть в самом начале такого блаженства! Клянусь  рогами сатаны, все это ерунда! Дело не  в этом!  Послушайте, моя дорогая Симиляр...  Эсменарда... Простите, но у вас такое  басурманское  имя,  что я  никак не могу  с ним сладить. Оно, как густой кустарник, в котором я каждый раз застреваю.

        --  Боже  мой!  -- проговорила бедная девушка.  -- А я-то  считала  его красивым, ведь оно такое необычное! Но если оно вам не нравится, зовите меня просто Готон. [121]

        -- Э,  не будем огорчаться  из-за таких пустяков, милочка! К нему нужно привыкнуть, вот и все. Я  выучу  его  наизусть,  и все  пойдет  хорошо.  Так послушайте же, дорогая Симиляр, я вас люблю безумно. Просто удивительно, как я вас люблю. Я знаю одну особу, которая лопнет от ярости из-за этого...

        Ревнивая девушка прервала его:

        -- Кто она такая?

        -- А что нам до нее за дело? -- отвечал Феб. -- Вы меня любите?

        -- О!.. -- произнесла она.

        -- Ну и прекрасно! Это главное! Вы увидите,