-- Мне нужны деньги, -- твердо повторил Жеан.

        --  Вам  известно решение  духовного суда о том, что все наши дома, как вассальное владение, зависят от  епархии и что откупиться от нее мы можем не иначе,  как уплатив  епископу  две  серебряные позолоченные  марки  по шесть парижских ливров каждая. Этих денег я еще не накопил. Это тоже вам известно.

        --  Мне  известно  только  то,  что мне нужны  деньги, -- в третий  раз повторил Жеан.

        -- А для чего?

        Этот  вопрос  зажег  луч надежды в  глазах юноши.  К нему вернулись его кошачьи ужимки.

        -- Послушай, дорогой  Клод, -- сказал он, -- я не обратился бы к  тебе, если бы у меня были дурные намерения. Я не собираюсь щеголять на твои деньги в кабачках и прогуливаться по парижским  улицам, наряженный в золотую парчу, в  сопровождении моего лакея, sit  teo laquasio [106]. Нет, братец,  я прошу денег на доброе дело.

        -- На какое же это доброе дело? -- слегка озадаченный, спросил Клод.

        -- Два моих друга хотят купить приданое для  ребенка одной бедной вдовы из  общины Одри. Это  акт  милосердия.  Требуется  всего три флорина,  и мне хотелось бы внести свою долю.

        -- Как зовут твоих друзей?

        -- Пьер Мясник и Батист Птицеед.

        --  Гм!  --  пробормотал  архидьякон. -- Эти  имена так  же подходят  к доброму делу, как пушка к алтарю.

        Жеан очень неудачно выбрал имена друзей, но спохватился слишком поздно.

        -- А к тому  же,  --  продолжал  проницательный  Клод,  --  что это  за приданое,  которое    должно  стоить    три    флорина?  Да  еще  для    ребенка благочестивой  вдовы?  С каких  же  это  пор  вдовы  из  этой  общины  стали обзаводиться грудными младенцами?

        Жеан вторично попытался пробить лед.

        --  Так  и  быть,  мне  нужны деньги,  чтобы  пойти  сегодня вечером  к Изабо-ла-Тьери в Валь-дАмур!

        -- Презренный развратник! -- воскликнул священник.

        -- Avayveia, -- прервал Жеан.

        Это слово, заимствованное, быть может не без лукавства, со стены кельи, произвело  на  священника странное  впечатление: он  закусил  губу  и только покраснел от гнева.

        -- Уходи, -- сказал он наконец Жеану, -- я жду одного человека.

        Школяр сделал последнюю попытку:

        -- Братец! Дай мне хоть мелочь, мне не на что пообедать.

        -- А на чем ты остановился в декреталиях Грациана?

        -- Я потерял свои тетради.

        -- Кого из латинских писателей ты изучаешь?

        -- У меня украли мой экземпляр Горация.

        -- Что вы прошли из Аристотеля?

        --  А вспомни, братец, кто из отцов церкви  утверждает, что еретические заблуждения    всех    времен  находили    убежище    в  дебрях  аристотелевской метафизики? Плевать  мне на  Аристотеля!  Я не  желаю,  чтобы его метафизика поколебала мою веру.

        -- Молодой человек! -- сказал архидьякон. -- Во время последнего въезда короля в город у одного из придворных,  Филиппа де Комина, на  попоне лошади был вышит его девиз: Qui поп laborat, non manducet. Поразмыслите над этим.

        Опустив глаза и приложив палец к уху, школяр с сердитым  видом помолчал с минуту. Внезапно, с проворством трясогузки, он повернулся к Клоду:

        -- Итак, любезный брат,  вы отказываете мне  даже в одном жалком су, на которое я могу купить кусок хлеба у булочника?

        -- Qui поп laborat, поп manducet. [107]

        При этом ответе неумолимого архидьякона Жеан закрыл лицо руками, словно рыдающая женщина, и голосом, исполненным отчаяния, воскликнул: otototototoi!

        -- Что это значит, сударь? -- изумленный выходкой брата, спросил Клод.

        -- Извольте, я вам скажу!  -- отвечал школяр, подняв  на  него  дерзкие глаза, которые он только  что  натер докрасна  кулаками, чтобы они  казались заплаканными.  -- Это по-гречески! Это  анапест  Эсхила,  отлично выражающий отчаяние.

        И тут  он разразился таким  задорным  и таким раскатистым  хохотом, что заставил улыбнуться архидьякона.  Клод почувствовал свою вину: зачем  он так баловал этого ребенка?

        -- Добрый братец! --  снова  заговорил  Жеан, ободренный этой  улыбкой. Взгляните на мои  дырявые башмаки! Ботинок, у  которого подошва просит каши, ярче  свидетельствует  о  трагическом  положении  героя,  нежели    греческие котурны.

        К архидьякону быстро вернулась его суровость.

        -- Я пришлю тебе новые башмаки, но денег не дам, -- сказал он.

        -- Ну  хоть одну жалкую монетку!  -- умолял Жеан. -- Я вызубрю наизусть Грациана, я буду веровать в бога, стану истинным Пифагором по части учености и добродетели.  Но,  умоляю, хоть  одну  монетку! Неужели вы  хотите,  чтобы разверстая  передо  мной  пасть  голода,  черней,  зловонней  и  глубже, чем преисподняя, чем монашеский нос, пожрала меня?

        Клод, нахмурившись, покачал головой:

        -- Qui поп laborat...

        Жеан не дал ему договорить.

        -- Ах так! -- крикнул он. -- Тогда к черту все! Да здравствует веселье! Я засяду в кабаке, буду драться, бить посуду, шляться к девкам!

        Он  швырнул  свою  шапочку    о  стену  и  прищелкнул  пальцами,  словно кастаньетами.

        Архидьякон сумрачно взглянул