страстей, когда ему некуда излиться, как оно переполняется, как вздувается, как рвется из берегов, как размывает сердце,  как разражается  внутренними рыданиями  в безмолвных судорожных усилиях,  пока, наконец, не прорвет свою  плотину и не разворотит свое  ложе. Суровая ледяная оболочка  Клода  Фролло, его холодная личина    высокой  недосягаемой  добродетели  вводили  Жеана  в  заблуждение. Жизнерадостный  школяр не подозревал,  что в  глубине  покрытой снегом  Этны таится кипящая, яростная лава.

        Нам  неизвестно,  догадался  ли он тут же об этом, однако при  всем его легкомыслии он понял,  что подсмотрел то, чего ему  не следовало видеть, что увидел душу своего старшего брата в одном из самых сокровенных ее проявлений и  что Клод не должен об  этом знать. Заметив,  что архидьякон снова застыл, Жеан бесшумно отступил и зашаркал перед дверью ногами, как человек,  который только что пришел и предупреждает о своем приходе.

        --  Войдите!  --  послышался  изнутри кельи  голос  архидьякона.  --  Я поджидаю вас! Я нарочно оставил ключ в замке. Войдите же, мэтр Жак!

        Школяр смело переступил порог. Архидьякону подобный визит в  этом месте был нежелателен, и он вздрогнул.

        -- Как, это ты, Жеан?

        -- Да, меня зовут тоже на "Ж",  --  отвечал румяный, дерзкий и  веселый школяр.

        Лицо Клода приняло свое обычное суровое выражение.

        -- Зачем ты сюда явился?

        --  Братец, -- ответил школяр, с невинным видом вертя в руках шапочку и стараясь придать своему  лицу приличное,  жалобное и скромное  выражение,  я пришел просить у вас...

        -- Чего?

        --  Наставлений, в  которых  я  очень нуждаюсь.  --  Жеан не  осмелился прибавить  вслух:  "и  немного  денег, в  которых я  нуждаюсь  еще  больше!" Последняя часть фразы не была им оглашена.

        -- Сударь! -- холодно сказал архидьякон. -- Я очень недоволен вами.

        -- Увы! -- вздохнул школяр.

        Клод, полуобернувшись вместе со своим креслом,  пристально  взглянул на Жеана.

        -- Я очень рад тебя видеть.

        Вступление не предвещало ничего хорошего. Жеан приготовился к  жестокой головомойке.

        -- Жеан!  Мне  ежедневно приходится выслушивать жалобы на тебя. Что это было  за побоище, когда  ты  отколотил палкой  молодого  виконта Альбера  де Рамоншана?

        -- Эка важность! -- ответил Жеан. -- Скверный мальчишка забавлялся тем, что забрызгивал грязью школяров, пуская свою лошадь вскачь по лужам!

        -- А кто такой Майе Фаржель, на котором ты изорвал одежду? -- продолжал архидьякон. -- В жалобе сказано: Tunicam dechiraverunt [103].

        -- Ничего  подобного!  Просто дрянной плащ одного из  школяров Монтегю. Только и всего!

        --  В жалобе  сказано  tunicam,  а  не  cappettam  [104].  Ты понимаешь по-латыни?

        Жеан молчал.

        --  Да, --  продолжал священник, покачивая  головой,  -- вот как теперь изучают науки и литературу! Полатыни еле-еле  разумеют, сирийского языка  не знают,  а  к  греческому относятся с  таким  пренебрежением, что даже  самых ученых людей, пропускающих при чтении  греческое слово, не считают невеждами и говорят: Graecum est, поп legitur [105].

        Школяр устремил на него решительный взгляд.

        -- Брат! Тебе угодно, чтобы я на чистейшем французском языке прочел вот это греческое слово, написанное на стене?

        -- Какое слово?

        -- Anagkh.

        Легкая краска, подобная клубу дыма, возвещающему  о сотрясении в недрах вулкана, выступила на желтых скулах архидьякона. Но школяр этого не заметил.

        --  Хорошо, Жеан,  -- пробормотал старший брат. -- Что  же означает это слово?

        -- Рок.

        Обычная бледность покрыла лицо Клода, а школяр беззаботно продолжал:

        -- Слово, написанное пониже той же рукой, Avayxeia  означает "скверна". Теперь вы видите, что я разбираюсь в греческом.

        Архидьякон  хранил молчание. Этот  урок греческого языка  заставил  его задуматься.

        Юный  Жеан, отличавшийся лукавством  балованного  ребенка,  счел момент подходящим, чтобы  выступить  со своей просьбой.  Он  начал  самым  умильным голосом:

        -- Добрый братец! Неужели ты так сильно гневаешься на меня и оказываешь мне  неласковый прием из-за нескольких жалких  пощечин и затрещин, которые я надавал  в  честной  схватке  каким-то  мальчишкам  и  карапузам,  quibusdam marmosetis? Видишь, Клод, латынь я тоже знаю.

        Но все это вкрадчивое лицемерие не произвело на старшего брата обычного действия.  Цербер  не  поймался  на  медовый  пряник.  Ни  одна  морщина  не разгладилась на лбу Клода.

        -- К чему ты клонишь? -- сухо спросил он.

        -- Хорошо, -- храбро сказал Жеан. -- Вот к чему. Мне нужны деньги.

        При      этом      нахальном      признании      лицо      архидьякона      приняло наставнически-отеческое выражение.

        --  Вам известно, господин  Жеан, что ленное владение  Тиршап  приносит нам,  включая арендную  плату  и  доход  с двадцати одного  дома, всего лишь тридцать девять ливров, одиннадцать су и шесть парижских денье. Это, правда, в полтора раза больше, чем было при братьях Пакле, но все же это немного.