свет; в точках своего пересечения на земле они производят золото. -- Свет  и золото одно  и то же. Золото --  огонь в  твердом состоянии.  --  Разница  между  видимым и осязаемым, между жидким и твердым состоянием одной и той же субстанции такая же, как  между водяными  парами  и льдом. Не более  того.  --  Это отнюдь не фантазия  -- это  общий закон  природы. --  Но  как  применить к науке  этот таинственный закон?  Ведь свет, заливающий мою  руку,  -- золото!  Это те же самые атомы,  лишь  разреженные  по определенному  закону;  их  надо  только уплотнить на основании другого закона! -- Но как это сделать? Одни придумали закопать  солнечный луч в землю. Аверроэс  -- да, это был Аверроэс! -- зарыл один из этих лучей под первым столбом с левой  стороны в святилище Корана, в большой Колдовской мечети, но вскрыть этот  тайник, чтобы увидеть, удался ли опыт, можно только через восемь тысяч лет.

        "Черт  возьми! -- сказал  себе  Жеан. --  Долгонько придется ему  ждать своего экю!"

        -- ... Другие полагают, -- продолжал задумчиво архидьякон, -- что лучше взять луч Сириуса. Но добыть этот луч в чистом виде очень трудно, так как по пути с ним сливаются лучи других звезд. Фламель  утверждает, что проще всего брать земной огонь. -- Фламель! Какое пророческое имя! Flamma!  [101] -- Да, огонь! Вот и все. -- В  угле  заключается алмаз, в огне -- золото. -- Но как извлечь его оттуда? --  Мажистри утверждает, что  существуют женские  имена, обладающие столь нежными  и таинственными чарами,  что  достаточно  во время опыта  произнести их, чтобы он удался. -- Прочтем, что говорит об этом Ману: "Где  женщины  в  почете,  там  боги довольны;  где  женщин  презирают,  там бесполезно  взывать к  божеству.  --  Уста  женщины  всегда  непорочны;  это струящаяся  вода, это солнечный  луч. --  Женское имя должно  быть приятным, сладостным, неземным; оно должно оканчиваться  на  долгие гласные и походить на слова благословения". -- Да,  мудрец  прав, в  самом деле: Мария,  София, Эсмер... Проклятие! Опять! Опять эта мысль!

        Архидьякон захлопнул книгу.

        Он провел рукой по лбу, словно отгоняя навязчивый  образ. Затем взял со стола  гвоздь  и  молоточек,  рукоятка  которого была причудливо разрисована кабалистическими знаками.

        --  С некоторых пор, -- горько  усмехаясь, сказал он,  -- все мои опыты заканчиваются неудачей. Одна мысль  владеет мною и словно  клеймит  мой мозг огненной печатью.  Я даже  не  могу разгадать  тайну  Кассиодора, светильник которого горел без фитиля и без масла. А между тем это сущий пустяк!

        "Как для кого!" -- пробурчал про себя Жеан.

        --  ...Достаточно,    --  продолжал  священник,  --    какойнибудь  одной несчастной мысли, чтобы  сделать человека бессильным и  безумным! О,  как бы посмеялась надо мной Клод Пернель, которой  не удалось ни  на минуту отвлечь Никола  Фламеля  от  его  великого дела! Вот я держу в руке магический молот Зехиэля! Всякий раз, когда этот страшный раввин ударял в глубине своей кельи этим молотком по  этому  гвоздю, тот из  его недругов,  кого  он обрекал  на смерть,  -- будь он  хоть  за две тысячи лье,  -- уходил на  целый  локоть в землю. Даже сам король Франции  за  то,  что однажды опрометчиво  постучал в дверь  этого  волшебника,  погрузился по колено в парижскую мостовую. -- Это произошло меньше  чем  три столетия тому назад. -- И  что же! Этот молоток и гвоздь принадлежат теперь мне,  но в моих руках  эти орудия не более опасны, чем "живчик" в  руках кузнеца. --  А  ведь все дело лишь в том,  чтобы найти магическое слово, которое произносил Зехиэль, когда ударял по гвоздю.

        "Пустяки!" -- подумал Жеан.

        -- Попытаемся! -- воскликнул архидьякон. -- В случае удачи я увижу, как из головки гвоздя сверкнет голубая искра. -- Эмен-хетан! Эмен-хетан! Нет, не то! -- Сижеани! Сижеани! -- Пусть этот гвоздь разверзнет могилу всякому, кто носит имя Феб!.. -- Проклятие! Опять! Вечно одна и та же мысль!

        Он  гневно  отшвырнул  молоток. Затем,  низко  склонившись над  столом, поглубже  уселся  в кресло и, заслоненный его громадной  спинкой, скрылся из глаз Жеана.  В течение  нескольких  минут  Жеану был виден  лишь  его кулак, судорожно  сжатый на  какой-то книге. Внезапно Клод встал, схватил циркуль и молча вырезал на стене большими буквами греческое слово:

        АМАГКН

        -- Он сошел с ума, -- пробормотал Жеан, -- гораздо проще написать Fatum [102], ведь не все же обязаны знать по-гречески!

        Архидьякон  опять  сел  в  кресло и уронил  голову на  сложенные  руки, подобно больному, чувствующему в ней тяжесть и жар.

        Школяр  с изумлением наблюдал за братом. Открывая свое сердце навстречу всем  ветрам, следуя  лишь одному  закону  --  влечениям  природы,  дозволяя страстям  своим  изливаться по руслам своих наклонностей,  Жеан, у  которого источник  сильных  чувств пребывал неизменно  сухим, так щедро  каждое  утро открывались  для  него  все  новые  и новые  стоки, не  понимал, не мог себе представить,  с какой яростью  бродит  и кипит море  человеческих