он уже  начал  посмеиваться, повторяя сквозь зубы: "Жибарские ворота, Жибарские ворота! Скоро опять дело дойдет до короля Карла Шестого!"

        --  Крестная!  -- воскликнула  Беранжера, живые  глазки  которой  вдруг остановились на  верхушке башни Собора  Парижской Богоматери.  -- Что это за черный человек там, наверху?

        Девушки  подняли  глаза.  Там  действительно  стоял  какой-то  человек, облокотившись на верхнюю  балюстраду северной башни, выходившей  на Гревскую площадь.  Это был  священник.  Можно было ясно различить  его одеяние и  его голову,  которую  он  подпирал  обеими  руками. Он  стоял  застывший, словно статуя. Его пристальный взгляд был прикован к площади.

        В своей неподвижности он напоминал коршуна, который приметил воробьиное гнездо и всматривается в него.

        -- Это архидьякон Жозасский, -- сказала Флерде-Лис.

        -- У вас  очень острое зрение, если  вы отсюда узнали  его! -- заметила Гайльфонтен.

        -- Как он глядит на маленькую плясунью! -- сказала Диана де Кристейль.

        -- Горе цыганке!  -- произнесла Флер-де-Лис -- Он терпеть не  может это племя.

        -- Очень  жаль, если это  так, -- заметила Амлотта де Монмишель, -- она чудесно пляшет.

        --  Прекрасный  Феб,  --  сказала  Флер-де-Лис,  --  вам  эта цыганочка знакома. Сделайте ей знак, чтобы она пришла сюда. Это нас позабавит.

        -- О да! -- воскликнули все девушки, захлопав в ладоши.

        -- Но это безумие, -- возразил Феб. -- Она, по всей вероятности, забыла меня, а я даже не знаю, как ее зовут. Впрочем, раз вам это угодно, сударыни, я все-таки попытаюсь.

        Перегнувшись через перила, он крикнул:

        -- Эй, малютка!

        Плясунья  как  раз в  эту  минуту  опустила  бубен. Она обернулась в ту сторону, откуда послышался оклик, ее сверкающий взор остановился на Фебе,  и она замерла на месте.

        -- Эй, малютка! -- повторил капитан и поманил ее рукой.

        Цыганка еще раз взглянула на него, затем так  зарделась, словно в  лицо ей пахнуло огнем, и, взяв бубен под мышку, медленной поступью, неуверенно, с помутившимся взглядом птички,  поддавшейся  чарам змеи,  направилась  сквозь толпу изумленных зрителей к двери дома, откуда ее звал Феб.

        Мгновение спустя ковровая портьера  приподнялась, и на пороге появилась цыганка,  раскрасневшаяся,  смущенная,  запыхавшаяся,  потупив свои  большие глаза, не осмеливаясь ступить ни шагу дальше.

        Беранжера захлопала в ладоши.

        Цыганка продолжала неподвижно стоять на пороге.

        Ее появление  оказало на молодых девушек странное действие. Ими владело смутное и  бессознательное  желание  пленить красивого  офицера; мишенью  их кокетства был его блестящий мундир;  с тех пор как  он здесь появился, между ними  началось тайное, глухое, едва  сознаваемое ими  соперничество, которое тем  не  менее  ежеминутно проявлялось в  их жестах и  речах. Все  они  были одинаково  красивы и потому сражались равным  оружием;  каждая из  них могла надеяться    на  победу.  Цыганка  сразу  нарушила  это  равновесие.  Девушка отличалась  такой  поразительной  красотой,  что  в  ту  минуту,  когда  она показалась  на пороге, комнату  словно озарило сияние. В  тесной гостиной, в темной раме панелей и обоев она была несравненно прекраснее и блистательнее, чем на площади. Она  была словно факел, внесенный  из света во мрак. Знатные девицы были ослеплены. Каждая из них почувствовала себя уязвленной, и потому они без всякого предварительного  сговора между собой (да простится нам  это выражение!) тотчас  переменили  тактику. Они  отлично  понимали друг  друга. Инстинкт  объединяет женщин  гораздо быстрее,  нежели разум -- мужчин. Перед ними  появился противник;  это  почувствовали все и сразу сплотились.  Капли вина  достаточно,    чтобы    окрасить  целый  стакан  воды;  чтобы  испортить настроение целому  собранию  хорошеньких  женщин, достаточно появления более красивой, в особенности, если в их обществе всего лишь один мужчина.

        Прием, оказанный  цыганке, был удивительно холоден.  Оглядев  ее сверху донизу,  они посмотрели  друг на друга,  и этим все было сказано!  Все  было понятно без слов. Между  тем девушка ждала,  что с ней заговорят, и  была до того смущена, что не смела поднять глаз.

        Капитан первый нарушил молчание.

        --  Клянусь честью, --  проговорил он своим самоуверенным и  пошловатым тоном, -- очаровательное создание! Что вы скажете, прелестная Флер?

        Это замечание, которое более деликатный поклонник сделал бы вполголоса, не    могло    способствовать    тому,    чтобы    рассеять    женскую    ревность, насторожившуюся при появлении цыганки.

        Флер-де-Лис, с гримаской притворного пренебрежения, ответила капитану:

        -- Недурна!

        Остальные перешептывались.

        Наконец  г-жа Алоиза, не менее  встревоженная, чем  другие, если не  за себя, то за свою дочь, сказала:

        -- Подойди поближе, малютка.

        --  Подойди  поближе,  малютка!  -- с  комической  важностью  повторила Беранжера, едва доходившая цыганке до пояса.

        Цыганка приблизилась к знатной даме.

        -- Прелестное