в особняке на Рош-Гийон?

        --  Это  тот  самый  особняк,  за  оградой    которого  находится  садик кастелянши Лувра?  --  спросила, смеясь,  Диана  де  Кристейль; у  нее  были прелестные зубы, и она смеялась при всяком удобном случае.

        -- И где  стоит большая старинная башня, оставшаяся от  древней  ограды Парижа?  -- добавила Амлотта де  Монмишель,  хорошенькая  кудрявая  цветущая брюнетка, имевшая  привычку  вздыхать так же  беспричинно,  как  беспричинно смеялась ее подруга.

        -- Милая Коломба!  Вы, по-видимому, говорите  об  особняке  де Беквиля, жившего  при  Карле  Шестом?  Да, правда,  там  были  великолепные гобелены, заметила г-жа Алоиза.

        -- Карл Шестой! Карл Шестой! -- проворчал себе под нос молодой капитан, покручивая усы. -- Боже мой, какую старину помнит эта почтенная дама!

        Госпожа Гонделорье продолжала:

        --  Да,  да,  прекрасные гобелены.  И  такой искусной  работы, что  они считаются редкостью!

        В  эту  минуту Беранжера  де Шаншеврие,  тоненькая  семилетняя девочка, глядевшая    на    площадь  сквозь  резные  трилистники    балконной    решетки, воскликнула, обращаясь к Флер-де-Лис:

        -- Посмотрите, дорогая крестная,  какая хорошенькая плясунья танцует на площади и бьет в бубен, вон там, среди этих грубых горожан!

        Действительно, слышна была громкая дробь бубна.

        -- Какая-нибудь цыганка  из  Богемии, -- небрежно ответила Флер-де-Лис, обернувшись к площади.

        --  Давайте  посмотрим!  Давайте  посмотрим! --  воскликнули ее  резвые подруги, и все устремились  к решетке балкона;  Флер-де-Лис, задумавшись над холодностью своего жениха, медленно последовала за ними, а  тот, избавленный благодаря этому  случаю от затруднительного для  него разговора, с довольным видом снятого с  караула солдата опять занял свое место в глубине комнаты. А между  тем  стоять    на  часах  возле  Флерде-Лис  было  приятной,  отрадной обязанностью; еще недавно он так и  думал; но мало-помалу капитан пресытился этим, близость предстоящего бракосочетания день ото дня все более  охлаждала его  пыл. К тому же у него был непостоянный характер и --  надо ли  об  этом говорить? -- пошловатый вкус. Несмотря на свое весьма знатное происхождение, он  приобрел  на  военной службе  немало солдафонских замашек. Ему нравились кабачки и все, что  с  ними  связано. Он чувствовал  себя непринужденно лишь там, где слышалась ругань, отпускались казарменные любезности, где красавицы были доступны и успех достигался легко.

        Родители дали  ему кое-какое образование и обучили хорошим  манерам, но он слишком рано покинул отчий дом, слишком рано попал на гарнизонную службу, и  его  дворянский  лоск  с каждым  днем стирался  от грубого  прикосновения нагрудного ремня. Считаясь с  общественным мнением,  он посещал Флер-де-Лис, но  чувствовал  себя с  нею  вдвойне  неловко:  во-первых,  потому,  что  он растратил  свой  любовный  пыл во  всевозможных притонах,  почти  ничего  не оставив на долю невесты;  вовторых, потому, что постоянно опасался,  как  бы его  рот,  привыкший  извергать  ругательства, не закусил удила  и  не  стал отпускать  крепкие  словца  среди  всех этих затянутых,  благовоспитанных  и чопорных красавиц. Можно себе представить, каково было бы впечатление!

        Впрочем, все это сочеталось у него с большими притязаниями на изящество и  на  изысканность костюма и  манер. Пусть читатель сам  разберется во всем этом, как ему угодно, я же только историк.

        Итак, некоторое время он стоял,  не то о чем-то размышляя,  не то вовсе ни о чем не размышляя, и молчал,  опершись  о  резной  наличник камина,  как вдруг Флерде-Лис, обернувшись к нему, спросила  (бедная девушка была холодна с ним вопреки собственному сердцу).

        -- Помнится, вы нам рассказывали о цыганочке, которую вы, делая  ночной обход, вырвали из рук бродяг два месяца тому назад?

        -- Кажется, рассказывал, -- отвечал капитан.

        --  Уж  не  она  ли  это  пляшет  там, на площади?  Пойдите-ка  сюда  и посмотрите, прекрасный Феб.

        В этом  кротком приглашении  подойти к ней, равно как  и в том, что она назвала  его по имени, сквозило тайное  желание примирения.  Капитан Феб  де Шатопер  (а ведь  это именно его  с  начала этой  главы  видит  перед  собой читатель) медленно направился к балкону.

        -- Поглядите на малютку, что пляшет там, в кругу, -- обратилась к  нему Флер-де-Лис, нежно тронув его за плечо. -- Не ваша ли это цыганочка?

        Феб взглянул и ответил:

        -- Да, я узнаю ее по козочке.

        -- Ах! В самом деле, какая прелестная козочка! -- восторженно всплеснув руками, воскликнула Амлотта.

        -- А что, ее рожки и правда золотые? -- спросила Беранжера.

        Не вставая с кресла, г-жа Алоиза спросила:

        -- Не из тех  ли она цыганок,  что в прошлом году пришли в Париж  через Жибарские ворота?

        --  Матушка,  --  кротко заметила  ей  Флер-де-Лис, -- ныне  эти ворота называются Адскими воротами.

        Девица  Гонделорье  хорошо  знала,  как  коробили  капитана  устаревшие выражения ее матери. И  действительно,