читателя вторичным его описанием.

        Благородные девицы сидели кто  в  комнате, кто  на  балконе, одни -- на обитых  утрехтским  бархатом  четырехугольных  с  золотыми углами  подушках, другие  -- на дубовых  скамьях,  украшенных  резными  цветами и фигурами.  У каждой на  коленях лежал край вышивания по канве, над которым они все вместе работали и большая часть которого спускалась на циновку, покрывавшую пол.

        Они переговаривались  полушепотом,  с  придушенным смешком,  как обычно разговаривают девушки, когда  среди них  находится молодой  человек.  Однако молодой  человек,  одного  присутствия  которого    было  достаточно,    чтобы пробудить в них  чувство женского самолюбия,  казалось,  очень  мало об этом заботился и, в то время как прелестные девушки наперебой старались  обратить на себя его внимание, был занят главным образом тем,  что полировал замшевой перчаткой пряжку своей портупеи.

        По временам  хозяйка тихонько заговаривала с  ним, и  он охотно,  но  с какой-то  неловкой  и принужденной  любезностью  отвечал  ей. По улыбкам, по незаметным условным  знакам, по быстрым  взглядам г-жи Алоизы,  которые она, тихо разговаривая  с капитаном,  бросала в сторону своей дочери Флер-де-Лис, нетрудно  было  догадаться,  что  речь шла  о  состоявшейся помолвке  или  о предстоящем в скором времени бракосочетании молодого человека с Флер-де-Лис. А по холодности и смущению офицера было  ясно, что ни о  какой любви,  с его стороны  во всяком  случае,  тут не могло быть  и речи. Все  черты его  лица выражали  чувство  неловкости  и скуки,  которое в  наше  время  гарнизонные подпоручики прекрасно выразили бы так: "Собачья служба!"

        Но  достопочтенная  дама,  гордившаяся  своею дочерью,  со свойственным матери ослеплением не замечала равнодушия  офицера  и всеми силами старалась обратить его внимание на то,  с каким изумительным совершенством Флер-де-Лис втыкает иглу или распутывает моток ниток.

        -- Ну взгляните же на  нее! Она нагибается! -- притягивая его к себе за рукав, шептала ему на ухо г-жа Алоиза.

        -- Да, в самом деле, -- отвечал молодой человек  и снова  бесстрастно и рассеянно умолкал.

        Минуту спустя ему снова приходилось наклоняться, и  г-жа Алоиза шептала ему:

        -- Вы видели когда-нибудь личико оживленнее и приветливее, чем  у вашей нареченной? А этот нежный цвет лица и белокурые волосы! А ее руки! Разве это не само совершенство? А  шейка!  Разве своей восхитительной гибкостью она не напоминает  вам  лебедя?  Как  я  порой  вам завидую!  Как  вы  должны  быть счастливы, что  родились мужчиной, повеса  вы этакий! Ведь, правда,  красота моей Флер-де-Лис достойна обожания и вы влюблены в нее без памяти?

        -- Конечно, -- отвечал он, думая о другом.

        -- Ну поговорите же с ней! -- сказала г-жа Алоиза, легонько  толкая его в плечо. -- Скажите ей что-нибудь. Вы стали что-то очень застенчивы.

        Мы можем  уверить нашего читателя,  что застенчивость отнюдь не была ни добродетелью,  ни пороком капитана.  Он, однако, попытался исполнить то, что от него требовали.

        -- Что изображает рисунок вышивки, над которой вы работаете? -- подойдя к Флер-де-Лис, спросил он.

        -- Я уже  три раза  объясняла вам,  что  это грот Нептуна, -- с  легкой досадой ответила Флер-де-Лис.

        Очевидно,  Флер-де-Лис  понимала  гораздо  лучше  матери, что  означает рассеянность и холодность капитана.

        Он почувствовал необходимость как-нибудь продолжить разговор.

        -- А для кого предназначается вся эта нептунология?

        --  Для  аббатства  Сент-Антуан-де-Шан, --  не глядя на него,  ответила Флер-де-Лис.

        Капитан приподнял уголок вышивки.

        -- А кто этот здоровенный латник, который изо всех сил дует в трубу?

        -- Это Тритон, -- ответила она.

        В  отрывистых ответах Флер-де-Лис  слышалась  досада.  Молодой  человек понял,  что  надо  шепнуть  ей чтонибудь  на  ухо: какую-нибудь  любезность, какой-нибудь вздор -- все равно. Он наклонился к ней и сказал:

        -- Почему ваша  матушка  все еще  носит  украшенную  гербами  робу, как носили наши бабки при Карле Седьмом? Скажите  ей,  что  теперь это  уже не в моде и что крюк и лавр, [92] вышитые  в виде  герба на ее платье, придают ей вид ходячего  каминного  украшения.  Теперь не принято  восседать  на  своих гербах, клянусь вам!

        Флер-де-Лис подняла на него свои прекрасные глаза, полные укоризны.

        -- И это все, в чем вы мне можете поклясться? -- тихо спросила она.

        А  в это  время достопочтенная г-жа Алоиза, восхищенная  тем,  что  они наклонились друг к  другу и о чемто шепчутся, проговорила, играя  застежками своего часослова:

        -- Какая трогательная картина любви!

        Смутившись еще больше, капитан снова обратил внимание на вышивку.

        -- Чудесная работа! -- воскликнул он.

        Коломба де Гайльфонтен, красавица-блондинка с нежной кожей, затянутая в голубой  дамасский  шелк,  обратившись  к  Флер-де-Лис,  робко  вмешалась  в разговор, надеясь, что ей ответит красавец-капитан.

        -- Дорогая Гонделорье! Вы видели вышивки