смысл этих слов, поспешила ответить:

        -- Ах, об этом ничего не известно.

        И, помолчав, добавила:

        -- Кто говорит, будто видел, как она  в сумерки уходила из Реймса через ворота Флешамбо, а  другие -- что это  было на рассвете, и  вышла  она через старые ворота Базе.  Какой-то нищий  нашел  ее золотой  крестик, висевший на каменном кресте в поле на том месте, где  бывает ярмарка. Это был тот  самый крестик, который погубил ее и был подарен в шестьдесят первом году ее первым любовником,  красавцем    виконтом    де    Кормонтрей.  Пакетта    никогда    не расставалась с этим подарком, в какой бы нужде ни была. Она дорожила им, как собственной  жизнью.  И когда мы узнали об этой находке,  то решили, что она умерла.  Однако  люди  из  Кабаре-ле-Вот утверждают, будто  видели, как она, босая,  ступая по камням,  брела по большой Парижской  дороге.  Но  в  таком случае она должна была выйти из города через Вольские ворота. Все это как-то не вяжется одно с другим. Вернее всего, она  вышла через Вольские ворота, но только на тот свет.

        -- Я вас не понимаю, -- сказала Жервеза.

        -- Вель -- это река, -- с печальной улыбкой ответила Майетта.

        -- Бедная Шантфлери! -- содрогаясь, воскликнула Ударда.  -- Значит, она утопилась?

        --  Утопилась,  --  ответила  Майетта.  --  Думал  ли  добряк  Гиберто, проплывая с песнями в своем  челне вниз по реке под мостом Тенке, что придет день, когда  его любимая крошка Пакетта тоже проплывет под  этим мостом,  но только без песен и без челна?

        -- А башмачок? -- спросила Жервеза.

        -- Исчез вместе с матерью, -- ответила Майетта.

        -- Бедный башмачок! -- воскликнула Ударда.

        Ударда, женщина тучная и чувствительная,  повздыхала бы с Майеттой и на том бы и успокоилась, но более любопытная Жервеза продолжала расспрашивать.

        -- А чудовище? -- вдруг вспомнила она.

        -- Какое чудовище? -- спросила Майетта.

        -- Маленькое цыганское чудовище, оставленное ведьмами  Шантфлери вместо ее дочери? Что вы с ним сделали? Надеюсь, вы его тоже утопили?

        -- Нет, -- ответила Майетта.

        -- Как! Значит, сожгли? Для отродья ведьмы это, пожалуй, и лучше!

        -- Ни  то, ни  другое,  Жервеза.  Архиепископ  принял  в  нем  участие, прочитал над  ним молитвы, окрестил  его, изгнал из него дьявола и отослал в Париж.  Там  его  положили  в  ясли  для  подкидышей  при  Соборе  Парижской Богоматери.

        --  Ох уж эти епископы! -- проворчала Жервеза. --  От  большой учености они всегда поступают не по-людски. Ну скажите на милость, Ударда, на что это похоже -- класть дьявола в ясли для подкидышей! Я не сомневаюсь, что это был сам дьявол!  А  что  же  с  ним сталось  в  Париже?  Надеюсь, ни один добрый христианин не пожелал взять его на воспитание?

        -- Не знаю, --  ответила  жительница Реймса. -- Муж мой как раз  в  это время откупил место сельского нотариуса в Берю,  в двух лье от Реймса,  и мы больше не интересовались этой историей; да и Реймса-то из  Берю не видно, -- два холма Серне заслоняют от нас даже соборные колокольни.

        Беседуя  таким  образом,  три  почтенные  горожанки незаметно  дошли до Гревской    площади.  Заболтавшись,  они,    не  останавливаясь,  прошли  мимо молитвенника Роландовой башни  и машинально направились  к позорному столбу, вокруг которого толпа росла с каждой минутой. Весьма вероятно,  что зрелище, притягивавшее туда все взоры, заставило бы приятельниц окончательно позабыть о  Крысиной  норе  и о  том, что  они хотели  там приостановиться,  если  бы шестилетний толстяк  Эсташ,  которого Майетта тащила  за руку,  внезапно  не напомнил им об этом.

        --  Мама! -- заговорил он, как будто почуяв, что Крысиная нора осталась позади. -- Можно мне теперь съесть лепешку?

        Будь  Эсташ  похитрее  или, вернее,  не  будь  он  таким  лакомкой,  он повременил бы с этим вопросом до  возвращения в  квартал Университета, в дом Андри  Мюнье  на  улице  Мадам-ла-Валанс. Тогда  между Крысиной норой  и его лепешкой легли  бы  оба  рукава Сены  и  пять  мостов  Сите. Теперь же  этот опрометчивый вопрос привлек внимание Майетты.

        --  Кстати,  мы совсем  забыли  о затворнице! --  воскликнула  она.  -- Покажите мне вашу Крысиную нору, я хочу отдать лепешку.

        -- Да, да, -- молвила Ударда, -- вы сделаете доброе дело.

        Но это вовсе не входило в расчеты Эсташа.

        -- Вот еще! Это моя лепешка! -- захныкал он и то правым, то левым  ухом стал тереться о свои  плечи, что,  как  известно, служит у  детей  признаком высшего неудовольствия.

        Три  женщины повернули  обратно. Когда они  дошли до Роландовой  башни, Ударда сказала своим двум приятельницам:

        --  Не  следует всем  сразу заглядывать  в  нору,  это  может  испугать вретишницу. Вы сделайте вид, будто читаете Dominus [90] по молитвеннику, а я тем  временем загляну к ней в оконце. Она меня  уже  немножко  знает. Я  вам скажу, когда можно будет подойти.

        Ударда направилась к оконцу.  Едва лишь взгляд ее проник в глубь кельи, как  глубокое  сострадание отразилось  на  ее  лице. Выражение