и во всех  ее  повадках было нечто такое, что изобличало в ней жену провинциального нотариуса. Уже по одному тому, как высоко она  носила кушак,  видно  было,  что она  недавно приехала в  Париж. Прибавьте  к этому шейную косынку в  складках, банты  из  лент  на башмаках, полосы  юбки,  идущие  в ширину, а не вдоль, и  тысячу  других  погрешностей против хорошего вкуса.

        Две женщины шли той  особой  поступью,  которая свойственна парижанкам, показывающим  Париж провинциалке.  Провинциалка  держала  за  руку  толстого мальчугана, а мальчуган держал в руке толстую  лепешку. К нашему прискорбию, мы  вынуждены  присовокупить,  что стужа  заставляла его пользоваться языком вместо носового платка.

        Ребенка  приходилось  тащить  за  собой поп  passibus aequis [88],  как говорит Вергилий, и он на каждом  шагу  спотыкался,  вызывая окрики  матери. Правда  и  то, что он  чаще смотрел  на лепешку,  чем себе под  ноги. Весьма уважительная причина мешала ему откусить кусочек, и он  довольствовался тем, что умильно взирал на  нее. Но  матери следовало  бы взять  лепешку на  свое попечение -- жестоко было подвергать толстощекого карапуза танталовым мукам.

        Все  три  "дамуазель"  ("дамами" в  то время называли  женщин  знатного происхождения) болтали наперебой.

        --  Прибавим  шагу,  дамуазель.    Майетта,  --  говорила,  обращаясь  к провинциалке, самая младшая и самая толстая из них. --  Боюсь, как бы нам не опоздать; в Шатле сказали, что его сейчас же поведут к позорному столбу.

        -- Да будет вам, дамуазель Ударда Мюнье! -- возражала другая парижанка. -- Ведь  он же  целых два часа будет привязан к позорному  столбу. Времени у нас достаточно.  Вы  когда-нибудь  видели  такого  рода  наказания,  дорогая Майетта?

        -- Видела, -- ответила провинциалка, -- в Реймсе.

        --  Могу  себе  представить,  что  такое ваш  реймский позорный  столб! Какая-нибудь жалкая клетка, в которой крутят одних мужиков. Эка невидаль!

        -- Одних мужиков! -- воскликнула Майетта. --  Это на Суконном-то рынке! В Реймсе!  Да  там  можно  увидеть  удивительных преступников,  даже  таких, которые убивали мать или отца! Мужиков! За кого вы нас принимаете, Жервеза?

        Очевидно,  провинциалка  готова  была  яростно    вступиться  за    честь реймского позорного столба. К счастью, благоразумная дамуазель Ударда  Мюнье успела вовремя направить разговор по иному руслу.

        -- Кстати, дамуазель Майетта, что вы скажете о наших фландрских послах? Видели вы когда-нибудь подобное великолепие в Реймсе?

        -- Сознаюсь, -- ответила Майетта, -- что таких фламандцев можно увидать только в Париже.

        -- А вы  заметили того  рослого посла,  который назвал себя чулочником? спросила Ударда.

        -- Да, -- ответила Майетта, -- это настоящий Сатурн.

        --  А  того толстяка, у  которого --  лицо  похоже на голое  брюхо?  -- продолжала Жервеза. -- А того  низенького, с  маленькими глазками и красными веками без ресниц, зазубренными, точно лист чертополоха?

        -- Самое  красивое --  это их лошади,  убранные по фламандской моде, -- заявила Ударда.

        -- О, моя милая, -- перебила  ее провинциалка Майетта, чувствуя на этот раз свое превосходство, -- а что бы вы сказали, если бы вам довелось увидеть в шестьдесят первом году, восемнадцать лет тому  назад, в  Реймсе, во  время коронации, коней принцев и королевской свиты? Попоны  и чепраки всех сортов: одни  из"  дамасского сукна, из  тонкой  золотой  парчи;  подбитой соболями; другие  --  бархатные,  подбитые горностаем;  третьи  --  все  в драгоценных украшениях, увешанные тяжелыми золотыми и серебряными кистями! А каких денег все это стоило! А красавцы пажи, которые сидели верхом!

        --  Все  может  быть,  --  сухо  заметила дамуазель  Ударда,  --  но  у фламандцев  прекрасные  лошади, и в честь посольства купеческий старшина дал блестящий ужин в городской ратуше, а за столом подавали засахаренные сласти, коричное вино, конфеты и разные разности.

        -- Что  вы  рассказываете, соседка?  -- воскликнула Жервеза. -- Да ведь фламандцы ужинали у кардинала, в Малом Бурбонском дворце!

        -- Нет, в городской ратуше!

        -- Да нет же, в Малом Бурбонском дворце!

        --  Нет, в городской  ратуше,  -- со злостью возразила  Ударда. --  Еще доктор  Скурабль обратился к  ним с  речью на  латинском  языке, которою они остались очень довольны. Мне рассказывал об этом мой муж, а он библиотекарь.

        --  Нет, в  Малом  Бурбонском  дворце, --  упорствовала Жервеза. -- Еще эконом кардинала выставил  им  двенадцать  двойных кварт белого, розового  и красного  вина,  настоянного  на  корице,  двадцать четыре  ларчика  двойных золоченых лионских марципанов, столько же свечей весом в два фунта  каждая и полдюжины двухведерных  бочонков белого и розового  боннского  вина,  самого лучшего,  какое  только  можно  было  найти.  Против  этого-то, надеюсь,  вы возражать не станете? Мне  все известно от моего мужа, -- он  пятидесятник в городском  совете общинных старост. Он еще  нынче утром сравнивал фландрских послов