перьями от  султанов, каплями воска  от факелов,  объедками  от  народного пиршества.  Там  и сям довольно многочисленные  группы  праздношатающихся  горожан  ворошат  ногами потухшие головни праздничных костров, или, остановившись перед "Домом с колоннами", с восторгом  вспоминают  украшавшие его  вчера  великолепные драпировки,  ныне взирая лишь на гвозди, -- последнее  оставшееся  им развлечение. Среди толпы катят  свои бочонки  продавцы  сидра и браги и деловито  снуют взад и вперед прохожие.  Стоя в дверях лавок, болтают и перекликаются торговцы. У всех  на устах вчерашнее  празднество, папа  шутов,  фландрское посольство, Копеноль; все наперебой сплетничают и смеются.

        А между тем четыре конных сержанта, ставшие с четырех  сторон позорного столба,  уже    успели  привлечь  к  себе    внимание  довольно  значительного количества  шалопаев, толпящихся  на  площади и скучающих в  надежде увидеть хоть какое-нибудь публичное наказание.

        Теперь, если читатель, насмотревшись на  эти оживленные и шумные сцены, которые  разыгрываются  во  всех    уголках  площади,  взглянет  на  древнее, полуготическое,  полуроманское    здание  Роландовой  башни,  образующее    на западной стороне площади угол с набережной, то в конце его фасада он заметит толстый,  богато раскрашенный общественный молитвенник,  защищенный от дождя небольшим навесом,  а от  воров -- решеткой, не  препятствующей, однако, его перелистывать. Рядом с  этим  молитвенником он увидит выходящее  на  площадь узкое  слуховое    стрельчатое    оконце,    перегороженное  двумя  положенными крест-накрест железными полосами; это единственное отверстие, сквозь которое проникает  немного  света    и  воздуха  в  тесную,  лишенную  дверей  келью, устроенную в толще стены старого здания  на  уровне мостовой; царящая  в ней мрачная тишина кажется  особенно глубокой еще и потому,  что  рядом  кипит и грохочет самая людная и шумная площадь Парижа.

        Келья эта получила известность  около трехсот лет назад, с тех пор  как г-жа Роланд, владелица Роландовой башни, в знак скорби  по отце,  погибшем в крестовых походах, приказала выдолбить ее в стене собственного дома и навеки заключила себя в  эту темницу, отдав все  свое богатство нищим и  богу  и не оставив себе  ничего, кроме этой конуры  с замурованной дверью,  с раскрытым летом  и  зимой  оконцем. Двадцать  лет  неутешная  девица  ждала  смерти  в преждевременной  могиле, молясь денно и  нощно о спасении  души своего отца, почивая  на  куче  золы, не имея даже камня под головою; облаченная в черное вретище,    она  питалась  хлебом  и  водой,  которые  сердобольные  прохожие оставляли на выступе ее окна, -- так вкушала она от того милосердия, которое ранее  оказывала сама  В смертный  свой час, прежде  чем  перейти  в  вечную могилу,  она  завещала  эту  временную усыпальницу  тем  скорбящим женщинам, матерям, вдовам или дочерям, которые пожелают, предавшись великой скорби или великому  раскаянию, схоронить  себя заживо в  келье, чтобы молиться за себя или за других.

        Парижская беднота устроила ей пышные похороны, со слезами и  молениями; но, к величайшему  прискорбию всех ее приверженцев, богобоязненная девица не была причислена к  лику святых за  неимением  необходимого  покровительства. Менее благочестивые надеялись, что это дело пройдет в раю глаже, чем в Риме, и просто молились за покойницу, которой папа не воздал должного. Большинство верующих  удовлетворялось тем,  что свято чтило  память г-жи  Роланд и,  как святыню,  берегло кусочки  ее  лохмотьев.  Город  в  память  знатной  девицы прикрепил  рядом  с оконцем ее кельи общественный молитвенник, дабы прохожие могли  останавливаться около него и помолиться, дабы  молитва наводила их на мысль  о  милосердии  и  дабы бедные  затворницы,  наследницы  г-жи  Роланд, позабытые всеми, не погибали от голода.

        В городах средневековья  подобного рода  гробницы  встречались нередко. Даже на самых людных улицах, на  самом шумном и пестром рынке, в  самой  его середине, чуть ли не  под  копытами лошадей  и колесами повозок, можно  было наткнуться  на  нечто  вроде    погреба,  колодца  или  же  на  замурованную, зарешеченную  конуру, в  глубине которой  днем  и  ночью  возносило  моления человеческое  существо,  добровольно  обрекшее себя на вечные  стенания,  на тяжкое покаяние.

        Но людям того времени были несвойственны  размышления, какие вызвало бы у нас нынче это странное зрелище. Эта жуткая келья, представлявшая собой как бы промежуточное звено между домом и могилой, между кладбищем и городом; это живое  существо,  обособившееся  от  человеческого  общества  и  считающееся мертвецом; этот светильник,  снедающий во  мраке свою последнюю каплю масла; этот теплящийся в могиле огонек жизни; это дыхание, этот голос, это извечное моление из глубины каменного мешка; этот лик, навек обращенный к иному миру; это  око, уже осиянное иным солнцем; это ухо, приникшее  к могильной  стене; эта душа -- узница тела, это тело -- узник этой темницы, и под этой двойной, телесной