касты, но не народа.

        Но  вот начинаются крестовые походы. Это было мощное народное движение, а всякое великое народное движение, независимо от его причины и цели, всегда дает как  бы  отстой,  из  которого  возникает  дух  свободолюбия.  Начинают пробиваться  ростки чего-то нового.  И открывается бурный период  "жакерии", "прагерий",  "лиг".    Власть  расшатывается,    единовластие    раскалывается. Феодализм  требует  разделения  власти с теократией  в  ожидании неизбежного появления народа, который, как это всегда бывает, возьмет себе львиную долю. Quia nominor  leo  [71]. Из-под духовенства начинает пробиваться дворянство, из-под  дворянства --  городская  община. Лик  Европы изменился.  И что  же? Изменяется и облик зодчества. Оно, как и  цивилизация, перевернуло страницу, и  новый  дух  эпохи  находит  его  готовым  к тому, чтобы  писать под  свою диктовку.  Из крестовых походов  оно вынесло стрельчатый свод, как народы -- свободолюбие. И тогда вместе с постепенным распадом Рима умирает и романское зодчество. Иероглиф покидает собор и переходит в гербы  на замковых  башнях, чтобы придать престиж феодализму. Самый храм, это некогда столь верное догме сооружение,    захваченное  отныне  средним  сословием,    городской  общиной, свободой, ускользает из рук священника и поступает в распоряжение художника. Художник строит его по собственному вкусу. Прощайте, тайна, предание, закон! Да здравствует фантазия и каприз! Лишь бы священнослужитель имел свой храм и свой алтарь, -- ничего  другого  он и  не требует. А  стенами  распоряжается художник.

        Отныне  книга  зодчества не принадлежит  больше  духовенству, религии и Риму; она  во  власти  фантазии, поэзии и  народа.  Отсюда  стремительные  и бесчисленные  превращения этого имеющего всего триста лет от роду зодчества, -- превращения, так поражающие  нас после устойчивой неподвижности романской архитектуры, насчитывающей шесть или семь веков.

        Между  тем искусство  движется  вперед --  гигантскими шагами. Народный гений  во всем своеобразии  своего  творчества выполняет  задачу, которую до него выполняли епископы.  Каждое поколение мимоходом заносит  свою строку на страницу  этой книги; оно соскребает древние романские иероглифы с церковных фасадов, и лишь с  большим трудом удается  различить под  наново нанесенными символами кое-где пробивающуюся догму. Религиозный остов еле различим сквозь завесу народного  творчества. Трудно вообразить, какие  вольности  разрешали себе зодчие даже тогда,  когда  дело касалось церквей. Вот  витые капители в виде непристойно обнявшихся  монахов и  монахинь, как,  например, в Каминной зале Дворца правосудия в Париже;  вот  история посрамления  Ноя,  высеченная резцом  со всеми подробностями на главном портале собора в Бурже; вот пьяный монах с ослиными ушами, держащий чашу с вином и хохочущий  прямо в лицо всей братии, как  на умывальнике  в  Бошервильском аббатстве. В  ту эпоху  мысль, высеченная на  камне, пользовалась  привилегией, сходной с нашей современной свободой печати. Это было время свободы зодчества.

        Свобода  эта  заходила  очень    далеко.  Порой  символическое  значение какого-нибудь фасада, портала  и даже целого собора было не только чуждо, но даже  враждебно  религии  и церкви. Гильом  Парижский  в XIII веке и  Никола Фламель в XV  оставили несколько таких исполненных соблазна страниц. Церковь СенЖак-де-ла-Бушри в целом являлась воплощением духа оппозиции.

        Будучи свободной лишь в области зодчества,  мысль целиком высказывалась только в тех книгах, которые назывались зданиями. В этой форме она  могла бы лицезреть  собственное  сожжение  на  костре  от  руки  палача,  если бы  по неосторожности  отважилась  принять  вид    рукописи;  мысль,  воплощенная  в церковном  портале, присутствовала бы при  казни мысли, воплощенной в книге. Вот почему, не имея иного  пути, кроме зодчества, чтобы пробить себе дорогу, она и стремилась  к нему отовсюду. Только этим и можно объяснить невероятное обилие храмов,  покрывших всю Европу,  --  их  число  так велико, что,  даже проверив его, с трудом можно себе его вообразить. Все материальные силы, все интеллектуальные силы общества  сошлись в одной точке  -- в зодчестве. Таким образом,  искусство,  под  предлогом  возведения    божьих  храмов,  достигло великолепного развития.

        В  те времена  каждый родившийся  поэтом становился зодчим.  Рассеянные среди  масс  дарования,  придавленные со  всех  сторон  феодализмом,  словно testudo  [72] из  бронзовых щитов,  не видя  иного исхода, кроме  зодчества, открывали  себе  дорогу с помощью этого искусства, и их илиады отливались  в форму соборов. Все прочие искусства повиновались зодчеству и подчинялись его требованиям. Они  были рабочими, созидавшими великое творение. Архитектор -- поэт --  мастер  в  себе  одном  объединял  скульптуру,  покрывающую резьбой созданные  им  фасады,    живопись,    расцвечивающую    его  витражи,  музыку, приводящую  в движение  колокола и гудящую  в  органных трубах.  Даже бедная поэзия,