и  книги.  Предания порождали  символы, под которыми сами они исчезли, как под листвой исчезает древесный ствол; все эти символы,  в  которые  веровало  человечество, постепенно росли, размножаясь, перекрещиваясь  и  все более  и более  усложняясь; первобытные  памятники не могли  уже их  вместить;  символы  их  переросли; памятники почти  перестали выражать первобытное предание, такое  же  простое, несложное и сливающееся с почвой,  как и они сами. Чтобы развернуться,  символу  потребовалось здание. Тогда, вместе с развитием человеческой мысли, стало развиваться и зодчество; оно превратилось в тысячеглавого, тысячерукого  великана и заключило  зыбкую символику в видимую, осязаемую бессмертную форму. Пока Дедал -- символ  силы -- измерял, пока Орфей  --  символ разума  пел, в это  время столп -- символ буквы, свод  -- символ  слога, пирамида символ  слова,  движимые  разумом по законам геометрии  и поэзии,  стали  группироваться, сочетаться,  сливаться, снижаться, возвышаться, сдвигаться вплотную на земле, устремляться  в небеса до  тех  пор, пока  под  диктовку господствующих идей эпохи  им  не  удалось наконец  написать  те  чудесные  книги,  которые  являются    одновременно  и чудесными  зданиями: пагоду  в Эклинге, мавзолей  Рамзеса  в Египте  и  храм Соломона.

        Основная  идея  --  слово --  заключалась не только  в  сокровенной  их сущности, но также и в их формах. Так, например, храм Соломона отнюдь не был только  переплетом священной  книги,  он был самой книгой. На каждой  из его концентрических    оград    священнослужители    могли    прочесть  явленное    и истолкованное  слово,  и,  наблюдая  из    святилища  в  святилище    за    его превращениями, они  настигали слово в его  последнем  убежище,  в его  самой вещественной форме, которая была опять-таки зодческой,  -- в  кивоте завета. Таким  образом, слово  хранилось  в  недрах  здания, но  образ этого  слова, подобно  изображению  человеческого тела на крышке саркофага, был запечатлен на внешней оболочке здания.

        И не только форма зданий, но и самое место, которое для них выбиралось, раскрывало идею, изображаемую ими. В зависимости  от того, светел или мрачен был  ждущий    воплощения  символ,  Греция  увенчивала  свои  холмы  храмами, пленявшими  глаз,  а  Индия  вспарывала  свои  горы,  чтобы высекать  в  них неуклюжие подземные пагоды, поддерживаемые вереницами  исполинских гранитных слонов.

        Таким  образом,  в  течение первых шести  тысячелетий, начиная  с самой древней  пагоды Индостана  и до Кельнского собора, зодчество было величайшей книгой  рода человеческого.  Неоспоримость этого подтверждается тем, что  не только  все религиозные символы, но и вообще всякая мысль человеческая имеет в этой необъятной книге свою страницу и свой памятник.

        Каждая цивилизация начинается с  теократии и заканчивается демократией. Этот закон последовательного перехода от единовластия к свободе запечатлен и в  зодчестве.  Ибо,  -- мы на  этом настаиваем, -- строительное искусство не ограничивается возведением  храмов, изображением мифов и священных символов, оно  не  только    записывает  иероглифами    на    каменных  своих    страницах таинственные скрижали закона.  Если  бы  это было  так,  то,  поскольку  для каждого человеческого общества наступает  пора,  когда священный  символ под давлением свободной мысли изнашивается и стирается, когда человек ускользает от    влияния    священнослужителя,    когда  опухоль    философских    теорий  и государственных  систем  разъедает лик религии,  -- зодчество  не  могло  бы воспроизвести    это    новое  состояние  человеческой  души,    его  страницы, исписанные с  одной стороны, были  бы пусты на обороте, его творение было бы искалечено, его летопись была бы неполна. Между тем это не так.

        Обратимся  для  примера  к  средним векам,  в  которых  мы  можем легче разобраться, потому что они ближе  к нам. Когда  теократия в течение первого периода своего  существования устанавливает  свой  порядок  в  Европе, когда Ватикан объединяет  и  заново  группирует  вокруг себя  элементы того  Рима, который возник  из Рима старого,  лежащего в  развалинах  вокруг  Капитолия, когда христианство начинает  отыскивать  среди  обломков древней цивилизации все    ее    общественные  слои  и  воздвигает  при  помощи  этих  руин  новый иерархический мир, краеугольным камнем которого является священство, тогда в этом  хаосе  сперва  возникает, а затем мало-помалу  из-под  мусора мертвого греческого и римского  зодчества, под дуновением христианства, под  натиском варваров,    пробивается    таинственное    романское  зодчество,    родственное теократическим  сооружениям  Египта  и Индии,  --  эта  неблекнущая  эмблема чистого католицизма, этот неизменный иероглиф папского единства.

        И действительно, мысль того времени целиком вписана в мрачный романский стиль. От него веет властностью, единством, непроницаемостью,  абсолютизмом, -- иначе говоря, папой Григорием VII; во всем чувствуется влияние священника и ни в чем -- человека; влияние