убьет здание!

        Монастырский  колокол дал сигнал о тушении огня в  ту минуту, когда Жак Куактье повторял  на  ухо  своему  спутнику  свой  неизменный  припев:  "Это сумасшедший". На этот раз и спутник ответил: "Похоже на то!"

        Пробил  час, когда посторонние не могли уже оставаться в монастыре. Оба посетителя удалились.

        --  Учитель!  -- сказал Туранжо,  прощаясь с  архидьяконом.  -- Я люблю ученых и великие умы, а к вам я испытываю особое  уважение. Приходите завтра во дворец Турнель и спросите там аббата Сен-Мартен-де-Тур.

        Архидьякон  вернулся  к себе  в келью совершенно  ошеломленный;  только теперь он уразумел наконец, кто такой был "кум Туранжо", и вспомнил то место из сборника грамот монастыря Сен-Мертен-де-Тур, где сказано:

        Abbas  beati    Martini,  scilicet    rex  Franciae,    est  canonicus  de consuetudine et  habet parvam  praebendam, quam habet sanctus.  Venantius et debet sedere in sede thesaurarii. [70]

        Утверждают, что с этого времени архидьякон часто беседовал  с Людовиком XI, когда его  величество посещал Париж, и что влияние отца  Клода тревожило Оливье ле Дена  и Жака Куактье, причем последний по своему обыкновению грубо пенял на это королю.

          II. Вот это убьет то

        Наши  читательницы простят нам, если  мы  на минуту  отвлечемся,  чтобы попытаться разгадать смысл загадочных слов архидьякона:  "Вот это убьет  то. Книга убьет здание".

        На наш взгляд, эта мысль была двойственной. Прежде всего это была мысль священника.    Это    был    страх  духовного  лица    перед    новой  силой    -- книгопечатанием. Это  был ужас и изумление служителя алтаря перед излучающим свет  печатным станком Гутенберга. Церковная кафедра и манускрипт,  изустное слово  и слово рукописное били тревогу в  смятении перед словом печатным, -- так переполошился бы воробей при виде ангела Легиона, разворачивающего перед ним  свои шесть миллионов крыльев. То был вопль пророка, который уже слышит, как  шумит и бурлит  освобождающееся  человечество, который уже провидит  то время, когда  разум пошатнет веру, свободная  мысль  свергнет  с  пьедестала религию,  когда мир стряхнет с себя  иго Рима. То было предвидение философа, который  зрит, как  человеческая мысль, ставшая  летучей при помощи  печати, уносится,  подобно пару, из-под стеклянного колпака теократии. То  был страх воина, следящего  за  медным  тараном и  возвещающего:  "Башня  рухнет". Это означало,  что  новая  сила  сменит  старую  силу; иными словами -- печатный станок убьет церковь.

        Но  за  этой  первой, несомненно, более простой мыслью скрывалась,  как необходимое ее следствие, другая  мысль, более новая, менее очевидная, легче опровержимая  и тоже  философская. Мысль  не  только  священнослужителя,  но ученого и художника. В  ней  выражалось предчувствие того, что  человеческое мышление,  изменив форму,  изменит со временем и средства ее выражения;  что господствующая идея каждого поколения  будет начертана уже иным способом, на ином материале; что столь прочная и долговечная каменная книга уступит место еще более прочной и долговечной книге -- бумажной. В этом  заключался второй смысл  неопределенного  выражения  архидьякона.  Это    означало,    что  одно искусство  будет вытеснено  другим;  иными  словами, -- книгопечатание убьет зодчество.

        С  сотворения  мира и  вплоть до XV столетия христианской эры зодчество было великой книгой человечества, основной формулой,  выражавшей человека на всех  стадиях его  развития  --  как существа  физического,  так  и существа духовного.

        Когда память первобытных  поколений ощутила себя чересчур обремененной, когда груз воспоминаний  рода человеческого стал  так тяжел и неопределенен, что  простое  летучее  слово  рисковало  утерять  его    в  пути,  тогда  эти воспоминания были записаны на почве самым явственным, самым прочным и вместе с  тем  самым  естественным  способом.  Каждое  предание  было запечатлено в памятнике.

        Первобытные  памятники  были  простыми каменными  глыбами, которых  "не касалось  железо", как  говорит  Моисей. Зодчество возникло  так  же, как  и всякая письменность.  Сначала  это была азбука. Ставили стоймя  камень, и он был  буквой,  каждая  такая  буква была  иероглифом,  и на  каждом иероглифе покоилась  группа  идей, подобно капители на  колонне. Так поступали  первые поколения всюду, одновременно,  на поверхности всего земного шара.  "Стоячий камень" кельтов находят и в азиатской Сибири и в американских пампасах.

        Позднее  стали  складывать  целые слова. Водружали  камень  на  камень, соединяли эти гранитные слоги и пытались из нескольких слогов создать слова. Кельтские дольмены и кромлехи, этрусские курганы,  иудейские могильные холмы -- все это каменные  слова.  Некоторые  из  этих сооружений, преимущественно курганы, -- имена собственные. Иногда,  если располагали большим количеством камней и  обширным пространством, выводили даже  фразу. Исполинское каменное нагромождение Карнака -- уже целая формула.

        Наконец,  стали  составлять