заурядного. Последний ничего этого не замечал.

        --  Клянусь  душой,  -- сказал  наконец Клод, пожимая  ему  руку, --  я счастлив видеть вас в столь вожделенном здравии.

        -- Благодарю вас, мэтр Клод.

        --  А  кстати,  --  воскликнул  отец  Клод,    --  как  здоровье  вашего царственного больного?

        --  Он  скупо    оплачивает  своего  врача,  --  ответил  медик,  искоса поглядывая на своего спутника.

        -- Вы находите, кум Куактье? -- спросил его тот.

        Эти  слова, в  которых слышались  удивление  и упрек, обратили внимание архидьякона на  незнакомца,  хотя,  по  правде  говоря, с  тех  пор как этот человек переступил порог его кельи, архидьякон и так ни на минуту не забывал о его присутствии. Не будь у него веских причин сохранять добрые отношения с медиком  Жаком Куактье, этим всемогущим лекарем короля Людовика XI, он ни за что  не принял бы его в сопровождении этого неизвестного. И он не выразил ни малейшего удовольствия, когда Куактье сказал ему:

        -- Кстати,  отец  Клод,  я  привел к вам  одного  из  ваших  собратьев, который, прослышав о вашей славе, пожелал с вами познакомиться.

        -- Ваш спутник тоже причастен к  науке? -- спросил архидьякон, вперив в незнакомца проницательный  взгляд. Из-под нависших бровей на  него  сверкнул такой же зоркий и недоверчивый взор.

        Насколько  можно  было  разглядеть  при  мерцании светильника, это  был старик  лет шестидесяти,  среднего роста,  казавшийся больным и дряхлым. Его профиль,  хотя  и не  отличался  благородством  линий,  таил  в себе  что-то властное и  суровое; из-под  надбровных дуг сверкали  зрачки, словно пламя в недрах  пещеры,  а  под низко  надвинутым  капюшоном  угадывались  очертания широкого лба -- признак одаренности.

        Незнакомец сам ответил на вопрос архидьякона.

        -- Досточтимый учитель, -- степенно проговорил он, -- ваша  слава дошла до меня, и  я хочу просить у  вас совета.  Сам  я -- скромный провинциальный дворянин,  смиренно снимающий свои сандалии у  порога жилища  ученого. Но вы еще не знаете моего имени: меня зовут кум Туранжо.

        "Странное  имя  для    дворянина!  --  подумал    архидьякон.  Однако  он чувствовал, что перед ним  сильная, незаурядная личность. Он  чутьем угадал, что  под  меховым капюшоном  кума Туранжо скрывается высокий ум,  и по  мере того,  как он вглядывался в эту  исполненную достоинства фигуру, ироническая усмешка, вызванная на его угрюмом лице присутствием Жака Куактье, постепенно таяла, подобно сумеркам перед  наступлением ночи.  Мрачный и  молчаливый, он снова уселся в свое глубокое кресло и привычно облокотился о стол,  подперев лоб  рукой.  После  нескольких  минут  раздумья  он знаком  пригласил  обоих посетителей сесть и сказал, обратившись к куму Туранжо:

        -- О чем же вы хотите со мной посоветоваться?

        --  Досточтимый  учитель!  -- отвечал кум Туранжо. -- Я болен, я  очень серьезно  болен. За вами  утвердилась  слава  великого эскулапа, и я  пришел просить у вас медицинского совета.

        --  Медицинского! --  покачав головой, проговорил архидьякон.  С минуту подумав, он сказал: -- Кум Туранжо, раз  уж вас так  зовут, оглянитесь!  Мой ответ вы увидите начертанным на стене.

        Кум  Туранжо повиновался и прочел  как раз над своей головой вырезанную на стене надпись.

        "Медицина -- дочь сновидений Ямвлих".

        Медик Жак  Куактье  выслушал вопрос своего  спутника с досадой, которую ответ  Клода еще усилил.  Он  наклонился  к куму  Туранжо  и  шепнул,  чтобы архидьякон его не услышал:

        -- Я предупреждал вас, что это сумасшедший. Но вы во что бы то ни стало хотели его видеть!

        -- Вполне возможно, что этот сумасшедший и прав, доктор Жак! -- ответил тоже шепотом и с горькой усмешкой кум Туранжо.

        -- Как вам угодно, -- сухо сказал Куактье и, обратившись к архидьякону, проговорил:  --  Вы  человек  скорый в  своих  суждениях,  отец  Клод:  вам, по-видимому, разделаться с Гиппократом так же легко, как  обезьяне с орехом. "Медицина -- дочь сновидений"! Сомневаюсь, чтобы аптекари и лекари, будь они здесь, удержались от  того, чтобы не побить вас камнями.  Итак, вы отрицаете действие любовных напитков  на  кровь  и  лекарственных  мазей  на  кожу? Вы отрицаете эту вековечную аптеку трав и металлов,  которая именуется природой и которая нарочно создана для вечного больного, именуемого человеком?

        -- Я не отрицаю ни аптеки, ни больного, -- холодно ответил отец Клод. Я отрицаю лекаря.

        -- Стало быть, -- с жаром продолжал Куактье, -- повашему, не верно, что подагра  --  это  лишай,  вошедший внутрь тела, что огнестрельную рану можно вылечить,  приложив к  ней  жареную  полевую мышь,  что  умелое  переливание молодой крови  возвращает старым венам  молодость? Вы отрицаете,  что дважды два  -- четыре и что при судорогах тело  выгибается сначала  вперед, а потом назад?

        -- О некоторых  вещах я  имею свое  особое мнение,  -- спокойно ответил архидьякон.

        Куактье побагровел от гнева.

        --  Вот  что, милый мой Куактье,  -- вмешался кум Туранжо, -- не