вроде: Eia! Eia! Claudius cum claudo [60].

        Но  чаще    всего  оскорбления  пролетали  мимо  священника  и  звонаря. Квазимодо был глух, а Клод погружен в свои размышления, и все эти любезности не достигали их слуха.

          * КНИГА ПЯТАЯ *

          I. Abbas beati Martini [61]

        Известность отца Клода простиралась далеко за пределы собора. Ей он был обязан навсегда оставшимся в его  памяти посещением, незадолго до  того, как он отказался принять г-жу де Боже.

        Дело было вечером. Отслужив вечерню, он вернулся в  свою священническую келью в  монастыре  Собора  Богоматери.  В  этой келье, не считая стеклянных пузырьков, убранных в  угол  и наполненных каким-то подозрительным порошком, напоминавшим порошок алхимиков, не было ничего необычного или таинственного. Правда, кое-где на  стенах  виднелись надписи, но то были либо чисто научные рассуждения, либо благочестивые поучения почтенных  авторов.  Архидьякон сел при свете медного трехсвечника перед широким  ларем,  заваленным рукописями. Облокотившись на раскрытую  книгу Гонория  Отенского  De praedestinatione et libero arbitrio [62] --  он  в глубокой задумчивости перелистывал только что принесенный им том  in folio:  это была  единственная во всей  келье  книга, вышедшая из-под печатного станка. Стук в дверь вывел его из задумчивости.

        -- Кто там? -- крикнул ученый с приветливостью потревоженного голодного пса, которому мешают глодать кость.

        За дверью ответили:

        -- Ваш друг, Жак Куактье.

        Архидьякон встал и отпер дверь.

        То был действительно медик  короля,  человек  лет  пятидесяти,  жесткое выражение  лица  которого  несколько  смягчалось  вкрадчивым  взглядом.  Его сопровождал  какой-то  незнакомец. Оба  они были в длиннополых, темно-серых, подбитых беличьим мехом одеяниях, наглухо застегнутых и перетянутых поясами, и в капюшонах из той же материи,  того же цвета. Руки  у них были скрыты под рукавами, ноги -- под длинной одеждой, глаза -- под капюшонами.

        -- Господи помилуй! -- сказал архидьякон, вводя их в свою келью. -- Вот уж  никак  не ожидал столь  лестного посещения  в  такой  поздний час. -- Но произнося эти учтивые слова, он окидывал  медика и его спутника беспокойным, испытующим взглядом.

        -- Нет того часа, который  был бы слишком поздним, чтобы посетить столь знаменитого ученого  мужа, как отец Клод Фролло из Тиршапа, -- ответил медик Куактье;  манера растягивать слова  изобличала в  нем уроженца  Франш-Конте; фразы  его  влеклись с торжественной  медлительностью, как  шлейф  парадного платья.

        И  тут  между  медиком и  архидьяконом  начался  предварительный  обмен приветствиями,  который  в  эту эпоху обычно служил прологом ко всем беседам между учеными, что  отнюдь не препятствовало им от всей души ненавидеть друг друга. Впрочем, то же самое мы наблюдаем и в наши дни: уста каждого ученого, осыпающего похвалами своего собрата, -- это чаша подслащенной желчи.

        Любезности,  расточавшиеся  Жаку  Куактье  Клодом  Фролло,  намекали на многочисленные мирские  блага, которые почтенный  медик,  возбуждавший своей карьерой столько  зависти,  умел извлекать для  себя из каждого  недомогания короля  с помощью более совершенной  и более достоверной алхимии, нежели та, которая занимается поисками философского камня.

        --  Я  был    очень  рад,  господин    Куактье,  что  вашего  племянника, достопочтимого сеньора Пьера Верее, облекли  в  сан епископа. Ведь он теперь епископ Амьенский?

        -- Да, отец архидьякон, благодатью и милостью божией.

        -- А знаете, у вас был очень величественный вид на Рождество, когда вы, господин президент, выступали во главе всех членов счетной палаты!

        -- Вице-президент, отец Клод, увы, всего лишь вице-президент!

        -- А как далеко подвинулась постройка вашего великолепного  особняка на улице Сент-Андре-Дезарк?  Это настоящий Лувр. Мне очень нравится абрикосовое дерево, высеченное над входом, с этой забавной шутливой  надписью: "Приют на берегу"! [63]

        --  Увы, мэтр Клод! Эта постройка стоит мне бешеных денег. По мере того как дом растет, я разоряюсь.

        -- И, полноте! Разве у вас  нет  доходов от тюрьмы, присутственных мест Дворца  правосудия  и  арендной  платы  со  всех  домов,  лавок,  балаганов, мастерских, расположенных в его ограде? Это для вас хорошая дойная корова.

        -- Мое кастелянство в Пуасси в этом году не дало ничего.

        --    Зато    дорожные    пошлины    на      заставах      Триэль,    Сен-Джемс, Сен-Жермен-ан-Ле всегда прибыльны.

        -- Они дают всего сто двадцать ливров, да и то не парижских.

        -- Но вы получаете жалованье в качестве королевского советника.  Уж это верный доход.

        -- Да, брат Клод; но зато это проклятое поместье Полиньи, о котором так много толкуют, не приносит мне и шестидесяти экю в год.

        В    любезностях,  которые  отец    Клод    расточал    Куактье,  слышалась язвительная  затаенная  издевка,  печальная  и  жестокая усмешка  одаренного неудачника, который, чтобы отвлечься,  подшучивает над грубым  благополучием человека