семисвечником,  достигал  Соломона,  Пифагора  и Зороастра.

        Справедливо или нет, но так по крайней мере предполагали люди.

        Достоверно известно,  что архидьякон нередко посещал кладбище Невинных, где покоились его родители вместе с другими жертвами чумы 1466 года;  но там он как будто не так усердно преклонял колени перед крестом на их могиле, как перед  странными изваяниями над возведенными рядом гробницами Никола Фламеля и Клода Пернеля.

        Достоверно известно  и то, что его  часто видели  на Ломбардской улице, где он украдкой проскальзывал в домик на углу улицы Писателей и Мариво. Этот дом выстроил Никола  Фламель; там он и скончался около 1417 года. С  тех пор домик  пустовал  и  начал уже  разрушаться,  до  такой степени  герметики  и искатели философского камня всех стран исскоблили его стены,  вырезая на них свои имена.  Соседи  утверждали,  что  видели  через  отдушину, как  однажды архидьякон  Клод  рыл,  копал  и  пересыпал землю в двух подвалах,  каменные подпоры  которых были исчерчены  бесчисленными стихами и  иероглифами самого Никола Фламеля. Полагали, что Фламель  зарыл здесь философский камень. И вот в  течение двух столетий алхимики, начиная с Мажистри  и кончая Миротворцем, до тех  пор ворошили там землю, пока дом, столь безжалостно перерытый и чуть не вывернутый наизнанку, не рассыпался наконец прахом под их ногами.

        Достоверно  известно  также и  то, что  архидьякон  воспылал  особенной страстью  к  символическому  порталу  Собора  Богоматери,  к  этой  странице чернокнижной  премудрости, изложенной  в каменных  письменах  и  начертанной рукой  епископа  Парижского Гильома, который, несомненно, погубил свою душу, дерзнув  приделать  к  этому  вечному  зданию,  к  этой  божественной  поэме кощунственный  заголовок. Говорили,  что  архидьякон досконально  исследовал исполинскую статую святого Христофора и загадочное изваяние, высившееся в те времена у  главного портала, которое  народ в насмешку  называл  "господином Легри" [56]. Во всяком случае, все могли  видеть, как Клод  Фролло,  сидя на ограде  паперти,    подолгу    рассматривал  скульптурные  украшения  главного портала,  словно изучая  фигуры неразумных дев с опрокинутыми светильниками, фигуры дев мудрых  с поднятыми  светильниками,  или  рассчитывая  угол,  под которым ворон, изваянный над левым порталом, смотрит в какую-то таинственную точку в глубине  собора, где, несомненно,  был  запрятан философский камень, если его нет в подвале дома Никола Фламеля.

        Заметим мимоходом: странная  судьба выпала в те времена на долю  Собора Богоматери  -- судьба быть любимым столь благоговейно,  но совсем по-разному двумя  такими несхожими существами,  как  Клод и Квазимодо.  Один из них  -- подобие  получеловека,  дикий,  покорный  лишь  инстинкту,  любил  собор  за красоту,  за  стройность,  за  гармонию, которую  излучало  это великолепное целое. Другой, одаренный пылким, обогащенным знаниями  воображением, любил в нем  его  внутреннее значение, скрытый в нем смысл, любил  связанную  с  ним легенду,  его  символику,  таящуюся  за  скульптурными  украшениями  фасада, подобно первичным  письменам  древнего  пергамента,  скрывающимся  под более поздним текстом, --  словом, любил ту загадку,  какой испокон веков остается для человеческого разума Собор Парижской Богоматери.

        Наконец, достоверно известно также и то, что архидьякон облюбовал в той башне собора, которая обращена к Гревской площади, крошечную потайную келью, непосредственно  примыкавшую к  колокольной  клетке,  куда  никто,  даже сам епископ,  как  гласила  молва, не  смел  проникнуть без  его дозволения. Эта келья, находившаяся почти на самом верху башни, среди вороньих  гнезд,  была когда-то устроена  епископом  Безансонским Гюго [57], который занимался  там колдовством. Никто не знал, что таила в себе эта келья; но нередко по  ночам с  противоположного  берега  Сены  видели, как в  слуховом окошечке с задней стороны  башни  то  вспыхивал,  то  потухал  через  короткие  и  равномерные промежутки,  словно  от  прерывистого  дыхания  кузнечного  меха,  неровный, багровый,    странный  свет,  скорее    походивший  на  отсвет  очага,  нежели светильника. Во  мраке и  на такой  высоте  этот  огонь производил  странное впечатление,  и  кумушки говорили:  "Опять  архидьякон  орудует мехами!  Там полыхает сама преисподняя".

        Впрочем,  во  всем    этом  еще  не  было  неопровержимых  доказательств колдовства,  но  нет  дыму  без  огня,    тем  более  что  архидьякон  вообще пользовался далеко не доброй славой. А между тем мы должны признать, что все науки  Египта -- некромантия, магия, не исключая даже самой невинной из них, белой  магии,  --  не  имели  более  заклятого  врага,    более  беспощадного обличителя перед судьями консистории Собора  Богоматери, чем архидьякон Клод Фролло. Быть может, это было искренним отвращением, быть может  лишь уловкой вора, кричащего "держи вора! ", однако  это не  мешало ученым мужам капитула смотреть на архидьякона как на  душу, дерзнувшую