четырьмя сельскими приходами.  Это была важная и мрачная особа, перед  которой трепетали  и маленькие  певчие  в  стихарях  и  курточках,  и взрослые  церковные певчие,  и братия святого Августина, и причетники ранней обедни Собора  Богоматери, когда он, величавый, задумчивый, скрестив руки на груди и  так низко склонив голову, что виден был лишь его большой облысевший лоб, медленно проходил под высоким стрельчатым сводом хоров.

        Однако Клод  Фролло не  забросил ни  науки, ни  воспитания своего юного брата  -- двух главных занятий своей  жизни. Но с течением  времени какая-то горечь примешалась к  этим  сладостным обязанностям.  В  конце  концов,  как утверждает Павел Диакон, и наилучшее сало  горкнет. Маленький  Жеан  Фролло, прозванный Мельником в честь мельницы, на которой он был вскормлен, развился вовсе  не  в  том направлении, какое наметил  для  него  Клод. Старший  брат рассчитывал, что Жеан будет  набожным, покорным,  любящим  науку,  достойным уважения  учеником.    А  между  тем,  подобно  деревцам,  которые  наперекор стараниям садовника упорно  тянутся  в ту сторону,  где воздух и  солнце, -- младший брат  рос и развивался, давая чудесные пышные и мощные побеги лишь в сторону лени, невежества и распутства. Это  был  сущий  чертенок,  до  ужаса непослушный, что  заставляло грозно хмурить брови отца Клода,  но зато очень забавный и очень умный, что заставляло старшего брата улыбаться.

        Клод доверил воспитание младшего  брата коледжу Торши, где в занятиях и размышлениях  сам  провел  свои  юные  годы;  и  для  него  явилось  большим огорчением, что имя Фролло,  когда-то делавшее честь святилищу науки, теперь стало  предметом  соблазна.  Иногда  он  читал Жеану строгие  и  пространные нравоучения,  которые  тот  мужественно  выслушивал.  Впрочем,  юный  повеса обладал  добрым  сердцем, как это  обычно бывает во всех  комедиях. Выслушав назидание, он  как ни в чем  не бывало вновь принимался за свои похождения и дебоши.  То начинал  потасовку,  в  честь его прибытия, с  "желторотым" (так называли в Университете  новичков),  соблюдая  благородную традицию, бережно сохраняющуюся до  наших дней. То  подстрекал школяров, и  те, quasi classico excitati  [51],  атаковали  по  всем  правилам  кабачок,  избивали кабатчика деревянными рапирами и с хохотом громили таверну,  вышибая напоследок  днища винных  бочек.  К  отцу  Клоду  являлся  младший наставник коледжа Торши и с постной  физиономией  вручал составленный  на  великолепной латыни  отчет со следующей  горестной пометкой  на  полях:  Rixa; prima  causa uinum  optimum potatum [52]. Поговаривали  даже  о том, что  распущенность Жеана  частенько доводила его и  до улицы Глатиньи, что  шестнадцатилетнему юноше было совсем не по возрасту.

        Вот  почему  опечаленный  Клод,  разочаровавшись  в  своих человеческих привязанностях, с еще большим увлечением отдался науке, этой сестре, которая по  крайней мере не издевается над вами и за внимание  к  ней  вознаграждает вас,  правда,  иногда  довольно  стертой  монетой. Он  становился  все более сведущим ученым и вместе с тем, что вполне естественно, -- все более суровым священнослужителем и все более мрачным человеком. В каждом из нас существует гармония  между  нашим    непрерывно  развивающимся    умом,    склонностями  и характером, и нарушается она лишь во время сильных душевных потрясений.

        Так  как  Клод Фролло уже в юности  прошел почти весь круг гуманитарных положенных  и внеположенных законом наук, то он вынужден был либо  поставить себе  предел там, ubi defuit  or bis, [53] либо идти  дальше, в поисках иных средств  для утоления своей ненасытной жажды познания.  Древний символ змеи, жалящей собственный хвост, более  всего применим к науке.  По-видимому, Клод Фролло убедился в  этом на  личном  опыте. Многие серьезные люди утверждали, что, исчерпав все fas [54] человеческого познания, он осмелился проникнуть в nefas  [55]. Говорили,  что, последовательно вкусив  от  всех  плодов  древа познания, он,  то ли  не  насытившись, то ли  пресытившись,  кончил тем, что дерзнул вкусить  от плода  запретного.  Читатели  помнят,  что  он  принимал участие  в  совещаниях  теологов  Сорбонны,  в  философских    собраниях  при СентИлер,  в  диспутах  докторов    канонического  права  при  Сен-Мартен,  в конгрегациях медиков при "Кропильнице Богоматери", ad cupam Nostrae Daminae. Он проглотил  все  разрешенные  и  одобренные  кушанья,  которые  эти четыре громадные  кухни,  именуемые  четырьмя    факультетами,  могли  изготовить  и предложить разуму, и пресытился ими, прежде  чем  успел  утолить свой голод. Тогда  он  проник  дальше,  глубже,  в  самое  подземелье  этой  законченной материальной  ограниченной науки. Быть может, он даже поставил свою  душу на карту  ради того,  чтобы  принять участие  в мистической  трапезе алхимиков, астрологов и  герметиков  за столом,  верхний конец которого  в средние века занимали Аверроэс, Гильом Парижский и Никола Фламель, а другой, затерявшийся на  Востоке  и  освещенный