и двигаются.  И в  самом деле, собор казался  покорным,  послушным его  власти существом; он ждал приказаний  Квазимодо, чтобы возвысить свой мощный голос; он был одержим,  полон  им,  словно  духом-покровителем. Казалось, Квазимодо вливал жизнь в это необъятное здание. Он был вездесущ: как бы размножившись, он одновременно  присутствовал в каждой  точке храма. Люди  с ужасом видели, как карабкается  карлик по верху башни, извивается,  ползет на четвереньках, повисает над пропастью, перепрыгивает с выступа на выступ и обшаривает недра какой-нибудь  каменной горгоны, это  Квазимодо  разорял  вороньи  гнезда.  В укромном  углу  собора  наталкивались  на    некое  подобие  ожившей  химеры, насупившейся и скорчившейся, -- это  был Квазимодо,  погруженный в раздумье. Под    колоколом    обнаруживали    чудовищную  голову  и  мешок  с  уродливыми щупальцами, остервенело  раскачивавшийся на  конце веревки, -- это Квазимодо звонил к  вечерне  или  Angelasy.  [50]  Ночью часто видели  отвратительное существо,  бродившее  по  хрупкой  кружевной  балюстраде, венчавшей башни  и окаймлявшей  окружность  свода  над  хорами,  --  то был  горбун  из  Собора Богоматери.

        И  как  уверяли  кумушки  из  соседних  домов,    собор  принимал  тогда фантастический, сверхъестественный, ужасный вид: раскрывались глаза и пасти; слышен был  лай каменных псов, шипенье  сказочных змей и  каменных драконов, которые  денно и нощно  с  вытянутыми шеями и  разверстыми зевами  сторожили громадный  собор.  А в ночь под Рождество, когда большой  колокол хрипел  от усталости,  призывая верующих  на полуночное бдение,  сумрачный фасад здания принимал  такой  вид,  что  главные  врата  можно  было  принять  за  пасть, пожирающую толпу, а розетку --  за  око,  взирающее на нее. И все это творил Квазимодо. В Египте его почитали бы за божество этого  храма; в средние века его считали демоном; на самом же деле он был душой собора.

        Для всех, кто  знал о существовании Квазимодо, Собор Богоматери кажется теперь пустынным, бездыханным, мертвым. Что-то отлетело от него. Исполинское тело  храма опустело;  это  только остов;  дух покинул  его,  осталась  лишь оболочка. Так в черепе глазные впадины еще зияют, но взор угас навеки.

          IV. Собака и ее господин

        И все же был на свете человек, на которого  Квазимодо не простирал свою злобу и ненависть, которого он любил так же, а быть может, даже сильней, чем собор. Это был Клод Фролло.

        Причина  ясна. Клод Фролло подобрал его, усыновил,  вскормил, воспитал. Квазимодо еще ребенком привык находить у ног Клода Фролло убежище, когда его преследовали  собаки  и  дети. Клод  Фролло  научил  его говорить, читать  и писать.  Наконец  Клод  Фролло  сделал  его звонарем.  Обручить Квазимодо  с большим колоколом -- это значило отдать Ромео Джульетту.

        Признательность Квазимодо была глубока, пламенна и безгранична; и  хотя лицо его приемного отца часто бывало сумрачно и сурово, хотя обычно речь его была отрывиста, суха и повелительна, но сила признательности не ослабевала в Квазимодо. Архидьякон имел в его лице покорного раба, исполнительного слугу, бдительного сторожевого  пса.  Когда несчастный звонарь  оглох, между ним  и Клодом  Фролло установился  таинственный  язык знаков,  понятный  им  одним. Архидьякон был  единственный  человек, с  которым Квазимодо мог  общаться. В этом  мире он был  связан лишь с Собором  Парижской  Богоматери да  с Клодом Фролло.

        Ничто на свете не могло сравниться с властью архидьякона над звонарем и привязанностью  звонаря  к  архидьякону.  По одному  знаку Клода, из  одного желания  доставить  ему  удовольствие.  Квазимодо  готов  был  ринуться вниз головой  с  высоких башен  собора. Казалось странным,  что  физическая  сила Квазимодо,    достигшая    необычайного  развития,  слепо  подчинена    другому человеку. В этом сказывались не только сыновняя привязанность  и преданность слуги  господину, но и  непреодолимое  влияние более сильного  ума.  Убогий, неуклюжий,  неповоротливый  разум  взирал  с  мольбой  и    смирением  на  ум возвышенный и проницательный, могучий и властный.

        Но над всем этим господствовало чувство признательности, доведенной  до такого предела, что ее трудно с чем-либо сравнить. Среди людей примеры  этой добродетели  чрезвычайно редки.  Поэтому скажем  лишь,  что Квазимодо  любил архидьякона так сильно, как  ни собака, ни конь, ни  слон никогда  не любили своего господина.

          V. Продолжение главы о Клоде Фролло

        В 1482  году Квазимодо было около двадцати  лет,  Клоду Фролло -- около тридцати шести. Первый возмужал, второй начал стареть.

        Клод  Фролло  уже  не был наивным школяром Торши,  нежным  покровителем беспомощного  ребенка, юным мечтательным философом, который много знал, но о многом  еще  не  подозревал.  Теперь    это  был  строгий,  суровый,  угрюмый священник,  блюститель душ, архидьякон Жозасский,  второй  викарий епископа, управлявший    двумя  благочиниями,    Монлерийским    и  Шатофорским,    и  ста семьюдесятью