-- заметила Агнеса, -- но  уверена, что на этого и глядеть-то грешно.

        -- Это вовсе не младенец, Агнеса.

        -- Это полуобезьяна, -- сказала Гошера.

        -- Это знамение, -- вставила Генриетта ла Готьер.

        -- В  таком  случае,  --  сказала Агнеса, --  это уже третье начиная  с воскресенья Крестопоклонной  недели Ведь  не прошло и недели,  как случилось чудо  с  тем  нечестивцем,  которого    божественною  своею    силою  покарала богоматерь Обервилье за его насмешки над пилигримами, а  то было второе чудо за последний месяц.

        -- Этот так называемый  подкидыш  просто гнусное чудовище,  --  сказала Жеанна.

        --  И  так  вопит,  что оглушит певчего, --  продолжала Гошера.  --  Да замолчишь ли ты наконец, ревун?

        --  И подумать только, что архиепископ  Реймский посылает  такого урода архиепископу Парижскому, -- воскликнула ла Готьер, набожно сложив руки.

        -- По-моему,  -- сказала Агнеса  ла  Герм,  -- это  животное, звереныш, словом, что-то нечестивое; его следует бросить либо в воду, либо в огонь.

        -- Надеюсь, никто не станет на него притязать, -- сказала ла Готьер.

        -- Боже мой!  --  сокрушалась  Агнеса. -- Как мне жаль  бедных кормилиц приюта  для подкидышей,  там на  берегу, в  конце  улички,  рядом с  покоями епископа! Каково-то им будет, когда придется кормить это маленькое чудовище! Я бы предпочла дать грудь вампиру.

        --  Как она  наивна, эта бедняжка  ла Герм! -- возразила Жеанна.  -- Да неужели вы не видите, сестра, что этому  маленькому чудовищу по крайней мере четыре года и что ваша грудь покажется ему менее лакомой, чем кусок жаркого?

        Действительно, это "маленькое чудовище"  (назвать  его как-нибудь иначе мы  тоже  не  решаемся) не  было новорожденным младенцем. Это  был  какой-то угловатый,  подвижный  комочек,  втиснутый  в    холщовый  мешок,  помеченный инициалами Гильома Шартье, бывшего в то время  парижским епископом. Из мешка торчала  голова. Голова  эта  была  безобразна.  Особенно  обращали на  себя внимание копна рыжих волос, один глаз, рот и зубы. Из глаза текли слезы, рот орал, зубы, казалось, вот-вот в кого-нибудь  вонзятся, а все тело извивалось в мешке к великому удивлению толпы, которая все росла и росла.

        Госпожа Алоиза Гонделорье, богатая и знатная женщина, державшая за руку хорошенькую  девочку  лет  шести  и  волочившая    за  собой  длинный  вуаль, прикрепленный к  золотому рогу высокого головного убора, проходя мимо яслей, остановилась посмотреть  на несчастное создание, а  ее  очаровательное дитя, Флерде-Лис де  Гонделорье,  разодетая  в шелк  и  бархат,  водя  хорошеньким пальчиком  по прибитой к  яслям  доске, с  трудом разбирала  на ней надпись: "Подкидыши".

        --  Я  думала, сюда  кладут только детей!  --  проговорила  дама  и,  с отвращением    отвернувшись,  направилась  к    двери,  бросив    в    чашу  для пожертвований звякнувший среди медных  монет  серебряный флорин, что вызвало изумление у бедных сестер общины ЭтьенОдри.

        Минуту спустя  показался  важный, ученый Робер Мистриколь,  королевский протонотариус,  державший    в  одной  руке  громадный  требник,    а    другою поддерживавший  свою супругу  (урожденную  Гильометту ла Мерее),  --  он шел между двумя своими руководителями: духовным и светским.

        -- Подкидыш! -- сказал он, взглянув на ясли. -- Найденный, вероятно, на берегу Флегетона!

        --  У  него только один  глаз, а другой закрыт бородавкой, --  заметила Гильометта.

        -- Это не бородавка, -- возразил  Робер  Мистриколь, -- а яйцо, которое заключает в себе  подобного же демона, в  котором, в  свою очередь, заложено другое маленькое яйцо, содержащее в себе еще одного дьявола, и так далее.

        -- Откуда вам это известно? -- спросила Гильометта ла Мерее.

        -- Я это знаю достоверно, -- ответил протонотариус.

        --  Господин  протонотариус!  --  обратилась к  нему  Гошера. -- Как вы думаете, что предвещает этот мнимый подкидыш?

        -- Величайшие бедствия, -- ответил Мистриколь.

        -- О боже! Уж и без того в прошлом году свирепствовала  чума,  а теперь люди  говорят,  будто  в  Арфле  собирается  высадиться  английское  войско! воскликнула какая-то старуха в толпе.

        --  Это  может  помешать  королеве  в сентябре  приехать  в  Париж,  -- подхватила другая, -- а торговля и так идет из рук вон плохо!

        -- По моему мнению, -- воскликнула Жеанна де ла Тарм, -- для парижского простонародья  было  бы  гораздо  лучше,  если  бы этого  маленького колдуна бросили не в ясли, а на вязанку хвороста.

        -- На великолепную пылающую вязанку хвороста! -- добавила старуха.

        -- Это было бы благоразумней, -- заметил Мистриколь.

        К рассуждениям монахинь и сентенциям протонотариуса уже несколько минут прислушивался молодой священник. У него был высокий лоб, задумчивый взгляд и суровое выражение  лица. Он молча отстранил  толпу, взглянул на  "маленького колдуна" и простер над ним руку. Это было как раз вовремя, ибо все ханжи уже облизывались, предвкушая "великолепную пылающую вязанку хвороста".

        --  Я  усыновляю