то мы воздержимся судить  о  них.  Это  не значит, что мы не отдаем им должного. Церковь св. Женевьевы, создание Суфло, несомненно  является  одним  из  самых  удачных  савойских  пирогов, которые когда-либо  выпекались  из    камня.  Дворец  Почетного  легиона  тоже  очень изысканное пирожное.  Купол Хлебного  рынка  поразительно  похож  на фуражку английского жокея, насаженную на длинную лестницу. Башни церкви  Сен-Сюльпис напоминают два больших  кларнета,  чем  это  хуже чего-нибудь другого?  -- а кривая,  жестикулирующая  вышка    телеграфа  на  их  крыше  вносит  приятное разнообразие. Портал церкви св.  Роха своим  великолепием равен лишь порталу церкви  св.  Фомы  Аквинского.  Он  также  обладает  рельефным  изображением Голгофы, помещенным в углублении, и  солнцем из позолоченного дерева. И то и другое  совершенно  изумительно! Фонарь лабиринта Ботанического  сада  также весьма  замысловат.  Что  касается  дворца Биржи,  с  греческой  колоннадой, римскими  дугообразными  окнами и  дверьми  и большим, низким  сводом  эпохи Возрождения, то в  целом это,  несомненно, вполне законченный и  безупречный памятник зодчества: доказательством служит  невиданная и в Афинах аттическая надстройка,  прекрасную  и  строгую линию коей  местами грациозно пересекают печные грубы. Заметим кстати, что  если облик здания  должен соответствовать его назначению и если это назначение должно само о себе возвещать одним лишь характером постройки,  то нельзя  не  восхищаться памятником, который  может служить  и королевским дворцом и палатой общин,  городской ратушей и учебным заведением, манежем и академией, складом товаров и  зданием  суда, музеем  и казармами, гробницей, храмом и театром. Но пока это  лишь Биржа. Кроме того, каждое  здание  должно  быть приноровлено  к  известному  климату. Очевидно, здание  Биржи,  словно по  заказу, создано  специально  для нашего хмурого и дождливого  неба. Его крыша почти плоская, как на Востоке, поэтому зимой, во время снегопада, ее подметают. Конечно, крыши  для  того и возводятся, чтобы их подметать.  А  своему  назначению  вполне соответствует: оно  с таким  же успехом служит во Франции биржей,  с каким в  Греции  могло  бы быть храмом. Правда, зодчему  немалого  труда  стоило  скрыть  циферблат  часов,  который нарушил бы чистоту  прекрасных  линий фасада, но  зато осталась опоясывающая здание колоннада, под сенью которой в торжественные дни церковных праздников может величественно продефилировать депутация от биржевых маклеров и менял.

        Все это, несомненно,  великолепные  памятники. К ним можно еще добавить множество красивых,  веселых и разнообразных улиц вроде улицы Риволи, и я не теряю надежды,  что  когда-нибудь  вид  Парижа  с воздушного  шара  явит  то богатство  линий, то изобилие  деталей,  то многообразие, то не  поддающееся определению грандиозное в  простом и  неожиданное в прекрасном, что отличает шахматную доску.

        Но каким бы прекрасным вам ни показался современный Париж, восстановите Париж  XV столетия,  воспроизведите его в памяти;  посмотрите на  белый свет сквозь удивительный  лес шпилей, башен и  колоколен; разлейте по необъятному городу Сену, всю в зеленых и желтых переливах, более изменчивую, чем змеиная кожа, вбейте в нее клинья островов, сожмите арками мостов; четко вырежьте на голубом  горизонте  готический профиль  старого Парижа; заставьте  в  зимнем тумане  цепляющемся  за    бесчисленные    трубы,  колыхаться  его  очертания; погрузите город в глубокий ночной мрак и полюбуйтесь прихотливой игрой теней и света в мрачном лабиринте  зданий;  бросьте  на него  лунный луч,  который неясно обрисует его и выведет из тумана большие головы башен, или, не тронув светом этот черный силуэт, углубите тени на бесчисленных спорых углах шпилей и  коньков и  заставьте  его  внезапно  выступить  более зубчатым, чем пасть акулы, на медном небе заката. А теперь сравните.

        Если  же вы захотите получить от  старого города  впечатление, которого современный Париж вам уже дать не может, то при восходе солнца, утром в день большого праздника, на Пасху или на Троицу, взойдите на какое-нибудь высокое место,  где бы  столица  была у вас перед глазами,  и  дождитесь пробуждения колоколов. Вы увидите, как  по сигналу,  данному с  неба, --  ибо подает его солнце,    --    сразу    дрогнут    тысячи    церквей.    Сначала    это    редкий, перекидывающийся  с одной  церкви  на  другую  перезвон, словно  оркестранты предупреждают  друг  друга о начале. Затем вы внезапно  увидите, -- иногда и ухо обретает  зрение, --  увидите, как от каждой звонницы вздымается как  бы колонна  звуков,    облако    гармонии.    Сначала    голос  каждого    колокола, поднимающийся в яркое утреннее небо, чист и поет как бы отдельно от  других. Потом,  мало-помалу  усиливаясь,  голоса  растворяются  один  в другом:  они смешиваются,  они  сливаются, они  звучат согласно в великолепном  оркестре. Теперь  это лишь густой поток звучащих колебаний, непрерывно изливающийся из бесчисленных  колоколен; он  плывет, колышется,