свое  начало  в Восточной  Римской  империи  и дожило до времен Вильгельма Завоевателя. Нельзя также отнести наш  собор и к другой семье  церквей, высоких, воздушных,  с изобилием витражей,  смелых по рисунку;    общинных  и    гражданских,  как  символы    политики,    свободных, прихотливых  и необузданных,  как  творения  искусства;  служивших  примером второго  превращения зодчества, уже  не эмблематического  и  жреческого,  но художественного, прогрессивного и  народного, начинающегося  после крестовых походов и заканчивающегося в царствование Людовика XI. Таким  образом. Собор Парижской  Богоматери -- не чисто романского происхождения, как первые, и не чисто арабского, как вторые.

        Это здание  переходного периода. Не успел саксонский зодчий воздвигнуть первые столбы  нефа, как стрельчатый свод, вынесенный из крестовых  походов, победоносно лег на широкие  романские капители, предназначенные поддерживать лишь полукруглый свод.  Нераздельно властвуя с  той  поры,  стрельчатый свод определяет формы всею собора  в целом.  Непритязательный и скромный вначале, этот свод разворачивается, увеличивается, но  еще сдерживает себя, не дерзая устремиться остриями своих стрел  и высоких арок в небеса, как он сделал это впоследствии  в  стольких  дивных соборах.  Его  словно  стесняет  соседство тяжелых романских столбов.

        Однако изучение  этих зданий переходного периода от романского стиля  к готическому  столь  же  важно, как  и  изучение  образцов чистого стиля. Они выражают  собою  тот  оттенок  в  искусстве, который без  них был бы для нас утрачен. Это -- прививка стрельчатого свода к полукруглому.

        Собор  Парижской Богоматери как раз и является  примечательным образцом подобной разновидности. Каждая сторона, каждый камень  почтенного  памятника -- это не только страница  истории Франции,  но и истории науки и искусства. Укажем здесь лишь на главные его особенности. В то время как  малые  Красные врата по  своему  изяществу почти достигают предела утонченности готического зодчества XV столетия, столбы нефа по объему и тяжести напоминают еще здание аббатства  Сен-Жермен-де-Пре  времен    каролингов,    словно  между  временем сооружения  врат  и  столбов  лег  промежуток  в  шестьсот  лет.  Все,  даже герметики, находили  в символических украшениях  главного портала достаточно полный обзор  своей науки, совершенным  выражением которой являлась  церковь СенЖак-де-ла-Бушри.  Таким  образом,  романское    аббатство,  философическая церковь,  готическое искусство, искусство саксонское, тяжелые круглые столбы времен Григория VII,  символика герметиков, где Никола Фламель предшествовал Лютеру,  единовластие папы, раскол  церкви,  аббатство  Сен-Жермен-де-Пре, и Сен-Жак-дела-Бушри все расплавилось, смешалось, слилось  в Соборе  Парижской Богоматери.  Эта  главная церковь,  церковь-прародительница,  является среди древних  церквей  Парижа  чем-то  вроде химеры: у  нее голова  одной церкви, конечности другой, торс третьей и чтото общее со всеми.

        Повторяем: эти постройки смешанного стиля представляют  немалый интерес и для художника,  и для любителя древностей, и для историка.  Подобно следам циклопических построек, пирамидам Египта и гигантским индусским пагодам, они дают почувствовать,  насколько первобытно искусство  зодчества;  они  служат наглядным доказательством того,  что крупнейшие памятники прошлого -- это не столько  творения  отдельной личности,  сколько целого общества;  это скорее следствие  творческих усилий народа, чем яркая вспышка гения, это  осадочный пласт, оставляемый после себя  нацией;  наслоения, отложенные веками,  гуща, оставшаяся в результате последовательного испарения человеческого  общества; словом,  это  своего  рода  органическая    формация.  Каждая  волна  времени оставляет на памятнике свой намыв,  каждое  поколение  --  свой слой, каждая личность добавляет свой камень. Так  поступают  бобры,  так поступают пчелы, так поступают и  люди.  Величайший  символ  зодчества,  Вавилон, представлял собою улей.

        Великие здания,  как  и высокие  горы  --  творения веков. Часто  форма искусства успела уже  измениться, а они все еще  не закончены, pendent opera interrupta [37] тогда они спокойно принимают то направление, которое избрало искусство.  Новое  искусство  берется за  памятник  в том виде, в  каком его находит, отражается в нем,  уподобляет его себе,  продолжает  согласно своей фантазии  и,  если  может, заканчивает  его.  Это совершается спокойно,  без усилий, без противодействия, следуя естественному, бесстрастному закону. Это черенок, который  привился,  это сок, который бродит,  это растение, которое принялось. Поистине в  этих  последовательных спайках различных  искусств на различной высоте одного  и того же  здания заключается  материал  для многих объемистых томов, а нередко и сама всемирная история человечества. Художник, личность, человек исчезают  в этих огромных массах,  не  оставляя после себя имени творца; человеческий  ум  находит в  них  свое выражение и  свой общий